Волохонская М. С. Когда на голову падает кирпич: к вопросу об означающих в психоанализе

Разговор о двойной функции слов в психоанализе, функции воображаемой и символической, разговор, который я попытаюсь завести в этом тексте, можно начать следующим образом. Допустим, я иду по улице, и мне на голову падает кирпич. У меня есть практически бесконечное число возможностей интерпретировать это событие. Кирпич на голову - это плохо и больно. Или хорошо и просветляюще. Кирпич - это часть дома, поэтому в падении на голову кирпича есть что-то про домашний уют или про монументальность современных многоквартирных зданий. Кирпич сделан из глины, поэтому упоминание о нём вызывает во мне образ мастерской скульптора, или берега какой-нибудь реки под Питером, или древнего идола в поселении «примитивных народов». И вообще, падение кирпича - это явное обращение к легендарным экспериментам Галилео Галилея на Пизанской башне. Et cetera et cetera.

Уважаемый читатель только что ознакомился с ничтожно малой частью тех представлений, которые всплывают в моей голове, когда на неё, фигурально выражаясь, падает кирпич. Не стоит также забывать о том, что если кирпич действительно встретится с поверхностью моей головы, то, как я подозреваю, спектр моих представлений об этом событии значительно обогатится и куда-нибудь сдвинется по сравнению с умозрительным ракурсом.

Помимо всех этих представлений, представляющих лично для меня несомненную художественную ценность, есть ряд способов формализовать падение кирпича на мою голову. Например, можно использовать принципы ньютоновой физики. Второй закон Ньютона, говорит нам Википедия и, с её помощью, дискурс классической механики, - это «дифференциальный закон движения, описывающий взаимосвязь между приложенной к материальной точке силой и получающимся от этого ускорением этой точки. Фактически, второй закон Ньютона вводит массу как меру проявления инертности материальной точки в выбранной инерциальной системе отсчёта (ИСО)». В своём классическом варианте второй закон записывается вот так:

Второй закон Ньютона

Ни одна из букв в формуле второго закона не вызывает представлений, аналогичных тем, что связаны со словами «кирпич падает на голову». Во всяком случае, у меня не вызывает. Тем не менее, эта формула описывает целый ряд свойств падающего кирпича. Более того, благодаря ей и ещё некоторым закономерностям классической механики, а также благодаря знанию некоторых констант (например, прочности человеческого черепа) можно предположить некоторые последствия, связанные с падением кирпича на мою голову, в зависимости от расстояния между головой и той точкой, с которой начал падать кирпич.

Отвлечёмся от увлекательной темы кирпичей, падающих на голову, и обратимся к понятиям, используемым для описания становления и функционирования субъекта. Мы видим слова, предстающие во всём блеске своей многозначности. Отец, мать, страх, вина, галлюцинация, я, оно, символическое, реальное - всё это слова русского языка, за каждым из которых для каждого из нас стоит целый ряд значений. Каждое из этих слов, благодаря этой множественности значений, используется в языке, который призван структурировать нашу психическую реальность, создавая сеть воображаемых представлений. Именно эта функция языка - функция создания психической реальности, иллюзии, скрывающей обнажённую ткань бытия - мешает нам использовать его вторую функцию,  драгоценную для анализа функцию символической разметки истории субъекта. Психоаналитик, воспринимающий слова «отец» и «мать» как метки воображаемых представлений, указывающих на логику «реальных» семейных отношений субъекта, впадает в ошибку. Жиль Делёз и Феликс Гваттари в работе «Анти-Эдип» скорбно пишут об этом: «Скажи, что это Эдип, иначе дам пощечину. Психоаналитик здесь уже даже не спрашивает: «Что представляют собой твои собственные желающие машины?», он просто кричит: «Отвечай "папа-мама", когда я с тобой разговариваю!» Даже Мелани Кляйн... Поэтому все желающее производство уничтожается, ограничивается родительскими изображениями, выстраивается в качестве доэдиповых стадий, тотализуется в Эдипе - так логика частичных объектов сводится к полному нулю»[1]. В случае пленения воображаемыми конструкциями к нулю сводится не только логика частичных объектов, но и вообще любая символическая логика, которая связывала бы слова «отец» и «мать» с чем-то ещё, кроме людей, которые называются отцом и матерью в конкретной биографии.

Символическая функция языка становится доступной только тогда, когда мы делаем слова прозрачными для воображаемого регистра, когда остаются только те логические отношения, которые этими словами описываются. Гениальность мысли Жака Лакана (не считая тысячи и одного других проявлений гениальности его мысли) состоит в том, что в его работах сформулированы способы использования этой функции языка, способы выбраться из ловушки воображаемого. Когда мы говорим о фигуре отца в истории субъекта, «реальный» человек из плоти и крови интересует нас меньше всего. Нас интересует символическая функция, потому что именно благодаря ей вселенная субъекта структурирована языком. Что есть функция? Описание определённого соотношения между элементами. Тот же принцип, что и в классической механике. И такая же разница между символическим и воображаемым, как между формулой Ньютона и падением «реального» кирпича на «реальную» голову.

Когда понимание этого простого и изящного дискурсивного хода (а точнее говоря, дискурсивной партии, потому что здесь скрыта целая серия логически связанных ходов), подобно кирпичу, сваливается на голову, о нём невозможно не говорить. Даже если все вещи, о которых я пытаюсь говорить, уже были неизмеримо красивее сформулированы до меня. Так, в работе «Варианты образцового лечения» Лакан пишет: «Таким образом, идеальным условием анализа мы должны признать прозрачность миражей нарциссизма для аналитика, прозрачность необходимую ему, что приобрести восприимчивость к подлинной речи другого»[2].

Анализируя особенности дискурса Лакана, можно увидеть как минимум два подхода, которые дают аналитику возможность подойти к вопросу прозрачности языка. Они позволяют получить возможность возвращать анализанту сказанное им же не с позиции явного смысла произнесённых им слов, а также (что важно!) не с позиции явного смысла терминов психоаналитической теории, а с позиции логики включённости субъекта в дискурсивное поле.

Первый подход касается пересечения своего фантазма, то есть, в числе прочего, обретение понимания того, каким образом игра означающих структурирует собственные представления аналитика. Тот, кто смог разглядеть отцовскую функцию за нагромождением бесконечных фантазий об отце воображаемом в собственной истории, имеет значительно меньше шансов спутать эти два понятия в дальнейшем, в том числе и во время работы. Вернее и пессимистичнее говоря, он имеет шанс их не спутать. Упоминания об этой стороне можно обнаружить, например, в той же работе «Варианты образцового лечения»: «Похоже, что доступ к узловому пункту смысла, где субъект может расшифровать свою судьбу буква за буквой, открылся Фрейду благодаря тому, что и сам он - судя по фрагменту собственного анализа, раскрытому в его работе Бернфельдом - был однажды объектом подобной же, диктуемой семейной осторожностью, подсказки, и не исключено, что стоило бы ему ей в своё время не воспротивиться, и возможность распознать её в данном случае была бы им безвозвратно упущена»[3].

Второй подход касается формализации соотношений между означающими психоаналитического дискурса и подчёркивания того факта, что принципиальна именно логика этих соотношений, а не сами означающие. Для того чтобы реализовать эту возможность, Лакан задействует несколько способов.

Во-первых, он использует тот же способ, к которому прибегает Ньютон, когда формализует закон соотношения силы, массы и ускорения, - он пишет формулы, пользуясь буквами вместо слов. «Я не буду напоминать вам, откуда те маленькие буквы взялись, но ясно, тем не менее, что, проделав манипуляции, позволяющие дать им определение, мы приходим к чему-то крайне простому. Каждая из них определяется, по сути дела, взаимными отношениями двух пар из двух терминов - пары симметричного и асимметричного, асимметричного и симметричного, во-первых, и пары подобного неподобному и неподобного подобному, во-вторых. Мы имеем, таким образом, группу из четырех означающих, обладающих тем свойством, что каждое из них может быть проанализировано как функция тех отношений, в которые вступает она с тремя другими»[4]. Буквы не так сильно пленяют нас, как слова. Слово «Другой» имеет значительно меньше коннотаций, чем буква «А»; кроме того, буква «А» в формуле не окружена словами. Именно это практически бесконечное разнообразие без всякого легко считываемого контекста спасает нас, читающих букву «А», от ловушки воображаемых представлений.

Во-вторых, Лакан подчёркивает непринципиальность использования тех или иных означающих в своих формулах вне зависимости от того, являются эти означающие буквами или словами. Разные сущности в разных формулах обозначаются одной и той же буквой (например, объект а и маленький другой). И, напротив, одна и та же сущность имеет много разных имён (например, мёртвый отец первобытной орды и перечёркнутый Другой). Достаточно быть внимательным к логике их использования букв и слов, чтобы означающие, задействованные в формулах таким способом, потеряли свою воображаемую составляющую и стали прозрачными.

Использование вышеперечисленных подходов позволяет избежать впадения в ошибку трактовки означающих психоаналитического дискурса в логике воображаемого регистра. Однако использование символической логики языковых структур не означает, разумеется,  снятия всех проблем, связанных с психоаналитическим дискурсом. Одна из таких проблем, например, озвучена Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари в уже упоминавшейся работе «Анти-Эдип», и это вопрос о соотношении эдиповой структуры и логики работы бессознательного: «Мы даже верим в то, что нам говорят, когда Эдипа определяют в качестве некоего инварианта. Но вопрос совсем в другом: существует ли точное соответствие между различными формами производства бессознательного и этим инвариантом (между желающими машинами и эдиповой структурой)? Или же этот инвариант - во всех своих вариациях и модальностях - выражает лишь историю долгого заблуждения, усилие непрекращающегося подавления?»[5]. Здесь мы видим одно из многообещающих направлений дальнейшего размышления о роли символического регистра и структурирующей работе языка в анализе бессознательного. Следование этому направлению мысли (как и многим другим) благотворно в первую очередь тем, что может привести к падению новых кирпичей на голову шаткой уверенности в том, что достигнутый уровень понимания того или иного вопроса в психоанализе является «достаточно хорошим», чтобы довольствоваться им и впредь.


[1] Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. - Екатеринбург: У-Фактория, 2007. - С. 75-76.

[2] Лакан Ж. Варианты образцового лечения. // «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (Семинар, Книга II (1954/55)). Приложения. - М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос», 2009. - С. 494.

[3] Там же. С. 496-497.

[4] Лакан Ж. Образования Бессознательного (Семинар, Книга V (1957/58)). - М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос», 2002. - С 11-12.

[5] Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. - Екатеринбург: У-Фактория, 2007. - С. 87.