ПЗ-3. Проблемы и принципы

Цель работы на занятии – осознание практической актуальности основных проблем и принципов психологии и педагогической психологии. Используется пример рассказа «Как трудно быть учителем!». Автор рассказа – один из отечественных прозаиков XX века Юрий Нагибин (по: Нагибин Ю. М. Остров любви. Рассказы и повести. М., «Молодая гвардия», 1977. С.239-262). Рассказ используется в изложении, с сокращениями.

В занятии выделяются две основные части: знакомство с изложением рассказа и анализ содержания текста под взятым углом зрения, – а также выводы.

 

Часть 1. Как трудно быть учителем!

Повествование ведётся от лица бывшего мальчика, который с первого класса боготворил свою учительницу, Марию Владимировну. Бывший мальчик, в частности, сказал:

…В детстве я только тем и занимался, что творил себе кумиров. В тот ясный, жёсткий, начавшийся с заморозков первый день сентября все прежние кумиры умалились, сникли, отшатнулись в тень. Причём многие – с тем, чтобы уже никогда не вернуться. И державно воссиял образ отнюдь не христианской, а языческой Марии.

Я радостно и беззаветно вручил свою судьбу новому кумиру – величавой женщине с ореолом вокруг головы, с прямым, спокойно-строгим, нелюбопытствующим взором, с чеканной серебряной брошкой, лежащей плашмя на высокой, тихо дышащей груди.

Как трудно быть учителем! Трудно проходить ежедневный контроль десятков пар внимательных, острых, всевидящих и зачастую недоброжелательных глаз. Любое упущение в костюме, прическе, повадке немедленно отмечается и заносится в тот устный кондуит, который школьники ведут на учителей с бóльшей неумолимостью, нежели учителя на школьников.

Ученики знают все свойства и слабости учителей: такой-то не враг рюмке, а такая-то ходит на свидания; такой-то перекидывается по вечерам в картишки, а такая-то помешана на оперных певцах… Ученики знают не только, как учитель провёл выходной день, но и как он спал, какие у него отношения в семье, здоров ли он или скрывает недуг, заслуживает уважения или только «работает» под образцового гражданина в школьных стенах. Знают его заветную страсть: собирание марок, игру на скрипке, сочинительство, танцы… За версту чуют пролаз, карьеристов и тех, кто не любит своей профессии.

Мария Владимировна была безукоризненна во всём. Едва ли не единственная учительница нашей большой школы, она не носила клички. На её уроках царила тишина, хотя она отнюдь не принадлежала к «страшилам». Она никогда не повышала голоса, не отчитывала провинившихся и, уж конечно, не выставляла за дверь. Лишь в редких случаях делала она замечание; обычно же ограничивалась взглядом, чаще просто укоризненным, порой кратко-грозным, как взблеск молнии, иногда же – томительно-долгим, так что хотелось сквозь землю провалиться, исчезнуть, развеяться прахом. Это всё было известно мне из чужого опыта. За все годы я ни разу не удостаивался такого взгляда; да, уверен, и не выдержал бы его. Взгляд обычно сопровождался неразвёрнутой, презрительно-горькой улыбкой; а предшествовал такому взгляду прилив крови к почти не защищённым кожей сосудам Марии Владимировны.

Вообще Мария Владимировна легко краснела, но не от смущения, неуверенности или радости, а лишь от недовольства или скрытого гнева. Мне кажется, Мария Владимировна держала нас в повиновении, прежде всего этим румянцем, как водителей держит красный свет светофора. Мы так же замирали при его появлении, не доводя дела до нарушения.

Но, конечно же, не на страхе строились её отношения с классом. Она владела бесценным даром подчинять себе молодые души. Весь класс в той или иной мере был влюблён в Марию Владимировну – и мальчишки, и девчонки. Она достигала этого минимумом усилий: всегдашней подтянутостью – ни малейшей небрежности в одежде, жестах, интонации; ровным поведением, образцовостью всего внешнего и внутреннего облика. В её строгости, лишённой скучного педантизма, была торжественность высокого и скромного праздника, который исключал панибратство и даже намёк на вульгарность. Она умела подать себя, заставить ценить малейший знак своего внимания, не то, что благоволения. Добрая улыбка Марии Владимировны могла сделать человека счастливым. Она избегала прикосновения к ученикам. В младших классах девчонки и даже некоторые мальчишки любили виснуть на учителях, да и сами учителя не прочь были в доверительном разговоре обнять ученика за плечи. Этот приём особенно рекомендуется при объяснении с отъявленным хулиганом и должен вызвать раскаяние в заблудшей душе; а также при шепотке с малолетними стукачами, готовыми за теплоту учительского доверия предать всех товарищей, выдать все тайны. Мария Владимировна так себя поставила, что и самые липучие девчонки не осмеливались коснуться её, не то что обнять или повиснуть на талии.

И последнее, на чём стоял её авторитет, хотя с этого следовало бы начать: она была отличным педагогом и справедливым человеком. Она превосходно объясняла, обладала красивым, чётким почерком, грудным, звучным голосом, пробивавшим всякую сонную лень, и умелыми руками – в старших классах Мария Владимировна преподавала труд. И всегда выставляла тебе ту отметку, которую по совести ты и сам поставил бы себе.

Но, пожалуй, всё перечисленное не вознесло бы Марию Владимировну так высоко в наших душах, если б не покров тайны, окутывающий её статную фигуру. Никто ничего не знал про неё, кроме каких-то плоских очевидностей: живёт возле Красных ворот, не замужем, бездетна, вот и всё. За этим куцым знанием простирались дали невéдения. Как случилось, что такая прекрасная женщина, как Мария Владимировна, лишена мужа, семьи? Все остальные классные руководительницы имели мужей.

Видимо, прежде Мария Владимировна была замужем, но что-то случилось в её жизни, какая-то драма, и она осталась одна. В первом-втором классах мы, конечно, не задавались подобными вопросами; в третьем нас стало волновать непонятное одиночество Марии Владимировны, а в четвёртом мы уже подвергали это одиночество серьёзному сомнению. Мы полагали, что у Марии Владимировны есть тайна. Наше уважение к ней не позволяло нам обсуждать её тайну друг с другом, – как, скажем, очередной запой Михаила Леонидовича, развод Агнии Фёдоровны со старым мужем или влюблённость преподавательницы физкультуры в красавца завуча. Но каждый про себя бился над загадкой Марии Владимировны. Что касается меня, то я думал об этом постоянно и легко угадывал настроенных на ту же волну.

Жизнь Марии Владимировны за стенами школы была повита туманом. Что она делает, когда не сидит над нашими неопрятными тетрадками? Куда ходит? С кем встречается, дружит? Каковы её увлечения? Мария Владимировна была хорошо осведомлена не только о новых спектаклях, фильмах, выставках, но и о таких, казалось бы, необязательных для неё событиях, как футбольный матч «Спартак» – «Локомотив», гастроли иллюзиониста Кефало или рекордный прыжок Виталия Лазаренко. Может, она просто читала «Вечернюю Москву» и обладала хорошей механической памятью? А может, считала нужным быть в курсе той жизни, что занимает её учеников? Но не исключено, что она сама была футбольной болельщицей или страстной театралкой, что в юности снималась в кино, что её распиливал в деревянном ящике муж-фокусник, пока не бросил ради девочки-акробатки; или же она сама ушла от него с укротителем львов, вскоре растерзанным хищниками. Клянусь, мне и такая чепуха приходила в голову.

Почему нам казалось, что у Марии Владимировны должна быть особая, странная, необыкновенная жизнь?

Ну, хотя бы потому, что она не растрачивала себя в классе, как другие учителя. Она давала нам не меньше, может быть, даже больше своих коллег. Но душа её оставалась сохранной, свободной, не выкипала, как, скажем, у вечно взволнованной, громогласной, переходящей от гнева к восторгу и вновь впадающей во гнев Анны Дмитриевны. Она не уставала, как рыхлая, добрая и бессильная Софья Николаевна, кончавшая всякий школьный день валерьянкой или другими каплями. Да и все наши учительницы, немолодые, к тому же обременённые домашними заботами, напрочь выдыхались к концу учебного дня. За исключением юной и легкомысленной Елены Михайловны. Но с той всё было ясно. У школьных дверей её поджидал муж-лётчик, и они сразу отправлялись в кино, или в сад «Эрмитаж», или на каток, если дело было зимой.

Ну, а куда направляла свой неспешный, торжественный шаг Мария Владимировна? Неужели просто домой?.. (…)

…Мне было около одиннадцати, когда я выслеживал Марию Владимировну; я едва перешагнул двенадцать, когда попытался завоевать её душу. Это было в четвёртом классе. …Путь к сердцу Марии Владимировны прокладывал через географию. …Пережил острейшее увлечение географией, завесил все стены комнаты картами, обзавёлся кучей атласов и маленьким глобусом. …Завёл тетрадку и вписывал туда всевозможные сведения, которые удавалось получить из географических карт. Ведь на многих из них помечены и полезные ископаемые, и большие предприятия, и товарооборот портов, не говоря уже о железных и шоссейных дорогах, морских путях. У нас не было учебника по географии. Конечно, я мог без труда получить все интересующие меня сведения из учебника для старших классов, но это убило бы дух исследования. А я словно путешествовал по картам и глобусу, сам для себя открывая Францию, Англию, Испанию, Японию, Индию и так вплоть до карликовых государств и островов в Океании. (…)

…Не читав ещё трактата о любви Стендаля, я своим умом постиг, что надо заставить любимое существо думать о тебе, и география дала мне такую возможность. Ни о чём ином я и не мечтал. Пусть Мария Владимировна и за стенами школы, в недоступной для нас жизни, помнит, что есть такой паренёк в 4-м «В»; и пусть лёгкая печаль навестит её иной раз посреди радости и забвения. (…)

Но вот Мария Владимировна стала вести урок географии. Помню, она знакомила нас с лоскутной картой Европы, называя страны и главные города, когда я шепнул сидевшему через проход парню по кличке Лапа: «Спроси, где находится Андорра!..» (…)

Лапа был хорошим товарищем. Покраснев, он выпростал из-за парты своё сырое тело: «Мария Владимировна, а где находится… эта?..». – «Андорра», – тихо подсказал я. – «Андорра», – повторил Лапа. – «Какая ещё Андорра?» – недовольно произнесла Мария Владимировна. – «Карликовое государство на границе Франции и Испании!» – громко сказал я. – «Тебя, кажется, не спрашивали!» – покраснела учительница. – «Я ещё не говорила о карликовых государствах. В Европе существуют государства-карлики: Люксембург, Монако и Андорра». – «И республика Сан-Марино! » – крикнул я. – «Совершенно верно, но запоминать их не обязательно», – сказала Мария Владимировна оробевшему классу. – «И княжество Лихтенштейн! » – не унимался я. – «Не кричи, а подними сперва руку», – осадила меня Мария Владимировна.

Я тут же поднял руку и, не дожидаясь разрешения, выпалил: «Ватикан – тоже отдельное государство».

Но тут прозвенел звонок…

Когда же на следующий день мы перешли к Америке, я надоумил Лапу поинтересоваться, какой главный город Гондураса. «Что ты сказал?» – будто не расслышала Мария Владимировна. – «Какой главный город Гондураса?» – малость струхнув, повторил Лапа. – «Тегусигальпа!» – выпалил я.

Класс замер от восхищения, а на лице Марии Владимировны загорелось: стоп! Но в упоении я не внял сигналу. «А в Никарагуа?» – шепнул я Лапе. Видать тому понравилась игра, делавшая из него любознательного ученика. «А в Никарагуа?» – сказал он громко. – «Зачем тебе это надо?» – произнесла Мария Владимировна с недоброй усмешкой. – «Ты что, собираешься поехать туда?». Кто-то угодливо захихикал, а Лапа, вдруг обидевшись, проворчал: «Я и в Париж не собираюсь, а вы же спрашиваете». – «Манагуа!» – сказал я твёрдым голосом. – «Что?» – не поняла Мария Владимировна. – «Манагуа – главный город Никарагуа!». – «С чем тебя и поздравляю!» – отчеканила Мария Владимировна.

И тут я, наконец, понял, что она действительно несведуща в географических тонкостях, и от сознания своего превосходства [!] прямо-таки потонул в нежности к ней. Эта нежность ослепила мне душу. Я не сомневался, что в своей далёкой жизни Мария Владимировна нет-нет да и вспомнит об удивительном мальчике, знающем главные города всех государств мира. Да и не только главные города, в чём она скоро убедилась.

И Лапа, и закадычный приятель Митя Гребенников, и мой новый друг Павлик, подзуживаемые мной, засыпáли её вопросами о полезных ископаемых Либерии, местоположении острова Триста-да-Кунья, животным миром Новой Каледонии, населении Огненной Земли, климате Французской Гвианы, морских течениях у берегов Кубы… И всякий раз у Марии Владимировны оказывался верный и надёжный помощник. Как только раздавался очередной каверзный вопрос, класс весело ожидал моей подсказки, но потом, убедившись, что осечки не будет, утратил интерес к представлению, и я даже вроде бы наскучил им.

Это меня не так удивило, как непостижимая сдержанность Марии Владимировны. Она ничем не обнаруживала своего восхищения моими познаниями. И если б не румянец, очень медленно сплывавший с её лица, я мог бы подумать, что она страдает перемежающейся глухотой и просто не слышит ни обращённых к ней вопросов, ни моих ответов.

И всё-таки я дождался своего знака отличия, хотя в начале по малости души не оценил оказанную милость. У нас была труднейшая контрольная по арифме­тике, самому ненавистному для меня предмету. И надо же так случиться, что из всего класса задачу решил я один. Даже наши классные Эйлер и Лобачевский осра­мились. Мария Владимировна оповестила класс о все­общем конфузе и о моём триумфе. Но я недолго наслаж­дался успехом. Бесстрастным голосом Мария Владими­ровна сообщила, что, начиная с этой контрольной, она будет строго взыскивать за грязь в тетрадках, и проде­монстрировала заляпанную кляксами страницу. Конеч­но, я даже издали узнал свою работу: ведь кляксы так же индивидуальны, как и почерк. И хотя ученик, чью безобразную, грязную тетрадку она показала, заключи­ла Мария Владимировна, один из всего класса решил задачу, он получит «неуд».

Класс глухо зашумел: педагогическая новация Марии Владимировны впервые показалась жестокой и неспра­ведливой.

«Глотай слюни!» — посоветовал Митя Гребенников. – «Зачем?» – «Тогда не заревёшь». – «А я и не собираюсь», – сказал я и тут же почувст­вовал неодолимое желание разреветься.

Такого со мной в школе ещё не случалось. Но посту­пок Марии Владимировны потряс меня: хороша награда замои географические подвиги, за всё, что я для неё сделал! Не отметка огорчила, плевать я хотел на этот «неуд», а душевная чёрствость Марии Владимировны, из­бравшей для своих сомнительных опытов человека, ко­торый столько раз говорил на невнятном для окружаю­щих, но понятном ей языке: я люблю вас! Ведь все эти Тегусигальпы, Манагуа, Кайенны, Лимы, запасы олова и никеля, грузообороты океанских портов и плотность населения Соломоновых островов были вариациями од­ной темы: признания в любви.

«А Мария Владимировна высоко тебя ставит», – тихо сказал Павлик.

К этому времени я проглотил все слюни, какие толь­ко были, и тщетно трудил пересохшую гортань, уже не­способную к глотательным движениям.

«Почему?» — выдавил я с трудом. – «Да на твоём-то месте кто другой мог бы концы отдать»,— пояснил Павлик.

Всё случившееся мигом озарилось иным, волшебным светом. Я удостоился великого доверия Марии Владими­ровны. Мне выпала честь быть её терпеливым подопыт­ным кроликом. Она отрезала мне лапку и пересадила на спину, и я должен постараться, чтобы лапка прижи­лась. Тогда все увидят, что Мария Владимировна ни­когда и ни в чём не ошибается. Это ставит меня неиз­меримо выше обычного кролика, который пассивен к эксперименту. Мне уже не нужно стало глотать слюни. Я ликовал. Но про себя. Веселиться в открытую мне не пристало, не то поступок учительницы приобретет фар­совый оттенок, а сама Мария Владимировна подумает, что я бесчувственная скотина.

Я оказался на высоте. Получая свою опозоренную тетрадку из рук Марии Владимировны, я позволил себе лишь слабый намек на улыбку, чтоб она поняла готов­ность кролика служить ей. И тут же напустил на себя смиренно-грустный вид, дабы показать ребятам как глубоко пронизала меня педагогическая стрела. Вскоре последовало подтверждение моей избранности, о которой догадался Павлик. На моём примере была явлена необходимость писать грамотно всегда, а не одни лишь диктанты и домашние сочинения. Мне снизили отметку за то, что в домашней работе по арифметике я допустил описку «длинна». Похоже, Мария Владимировна несколько преувеличивала мою выносливость. Но добрый Павлик объяснил, что суровый урок обретает убедительность лишь на примере грамотного ученика, и Мария Владимировна в силу своего тайного пристрастия, конечно же, выбрала меня…

Потом была поездка с классом за город – встречать приход зелёной весны. После неё рассказчик заболел воспалением лёгких, да ещё крупозным. И проболел до конца учебного года. На родительском собрании, которое было в среду, по случаю окончания четвёртого класса его матери вручили похвальную грамоту. Ею мальчика наградили «по совокупности успехов». Дома мать сказала мальчику, что в школе Мария Владимировна спрашивала о его здоровье и пообещала навестить в пятницу. Весь следующий день и до вечера пятницы были наполнены домашними хлопотами по уборке и украшению комнаты, по подготовке праздничного стола и праздничной одежды хозяев. И ещё было мучительное ожидание мальчика, которое закончилось забытьём и сном, долгим, глубоким, без сновидений. А на утро опять пришёл врач, который «что-то бормотал о «втором кризисе»», после чего мальчик снова заснул. А проснувшись он «уже знал, что Мария Владимировна не придёт, что она не собиралась приходить и обмолвилась своим обещанием из пустой вежливости. Я не знал, – говорит бывший мальчик, – почему она так поступила, да и не думал об этом. Моя Мария Владимировна перестала существовать…

Завершается рассказ так.

Мария Владимировна «прожила долгую жизнь и чуть не до последних дней работала в школе. Я никогда не расспрашивал о ней школьных товарищей, – говорит бывший мальчик. – И если минувшее всё же всплыло в моей памяти, то помимо моей воли.

Это случилось на одной из наших традиционных встреч. Бывшая девочка Ира Букина последней видела Марию Владимировну. Та с удивительной теплотой вспоминала наш старый класс, делая единственное исключение для меня. «За что же такая немилость?» – спросил я. – «Ты не берёг её скромного достоинства», – наставительно ответила бывшая девочка Ира Букина. – «Вот как?.. В чём же это выражалось?». – «А география – забыл?.. Ты вёл себя ужасно!». – «Господи, что за чушь!». – «Ничего не чушь. Сколько лет прошло, а Мария Владимировна всё спрашивала: «За что он меня так ненавидел?..»».

Как трудно быть учителем, но и как трудно быть учеником.

Запишите: «Аннотация», – и в течение одной – двух минут напишите ответ на вопрос, о чём шла речь в этом рассказе.

 

Часть 2. Анализ содержания текста

1. Был ли этот рассказ Ю. Нагибина знаком Вам до начала сегодняшнего занятия? Дайте полный ответ. Напишите в протоколе: «1. Этот рассказ мне …». (Был знаком или нет?).

2. Какое впечатление у Вас возникло в связи с услышанным? Начните со слов: «2. Впечатление:…», – и в течение одной – полутора минут раскройте его.

3. А теперь последовательно, в трёх подпунктах, выделите основные аспекты, грани своего впечатления. Какие чувства, мысли и намерения у Вас возникли в связи с услышанным? При ответах можно воспользоваться формулировкой своего впечатления. Начинайте отвечать с ключевых слов:

«3а. Чувства:…». (Какие? Перечислите их в течение полуминуты или немного большего времени).

«3б. Мысли:…». (Какие? Подсказка: о чём? Сформулируйте их в течение одной – полутора минут или немного большего времени).

«3в. Намерения:…». (Какие? Что Вам захотелось сделать или как будто захотелось – при условии, что Вы были бы вовлечены в раскрытый сюжет).

4. В этом рассказе отображено, в частности, понимание Юрием Нагибиным трудностей учительского и ученического бытия. В чём эти трудности, по Ю. Нагибину? Начните так:

«4а. Уч-лем быть трудно, п. что …».

«4б. Уч-ком быть трудно, п. что …».

5. Как в рассказе раскрываются основные проблемы психологии? Или: Какие моменты в содержании рассказа прямо указывают на наличие этих проблем? Приведите подходящие иллюстрации. Начните так (начала высказываний записывайте, сокращая слова):

«5. Здесь раскрываются отношения психики и не-психики:

5а. психики и её носителя – … (В чём? Или: Как раскрываются?);

5б. психики и её источника – … (В чём? Или: Как…?);

5в. психики и взаимодействия её носителя с её источниками – … (В чём? Или: Как…?);

5г. психики и познающего её субъекта – … (В чём? Или: Как…?)».

6. Что в рассказе свидетельствует о жизненной важности основных проблем педагогической психологии? Или: Какие моменты в содержании рассказа прямо указывают на наличие этих проблем? Приведите подходящие примеры. Начните так (начала высказываний записывайте, сокращая слова):

«6. Пед. проблемы в рассказе затрагиваются:

6а. в ролевых отношениях – … (В чём? Или: Как…?);

6б. в ситуативных (или контекстуальных) отношениях – … (В чём? Или: Как…?);

6в. в межличностных отношениях – … (В чём? Или: Как…?);

6г. во внутриличностных отношениях – … (В чём? Или: Как…?)».

«7. В рассказе проявились:

7а. взаимосвязи и взамозависимости – … (В чём? Приведите пример);

7б. развитие – … (В чём? Приведите пример);

7в1. обусловленность психики поведением – … (В чём? Приведите пример);

7в2. необособимость психики от поведения – … (В чём? Приведите пример);

7в3. влияние психики на поведение – … (В чём? Приведите пример);

7г. многогранность любого акта психики – … (В чём? Приведите пример);

7д1. учёт множества деталей при описании – … (В чём? Приведите пример);

7д2. учёт «главного фактора» при объяснении – … (В чём? Приведите пример);

«8. В рассказе проявились:

8а1. гуманизм (или человечность) – … (В чём? Приведите пример);

8а2. эгоцентризм (застревание на собственной «точке отсчёта») – … (В чём? Приведите пример);

8б1. глобальный подход – … (В чём? Приведите пример);

8б2. интегративный подход – … (В чём? Приведите пример)».

 

Выводы (как завершение начатых высказываний)

«1. На этом ПЗ я …». (Что делали?).

«2. Объект. значение работы на этом ПЗ …». (В чём?).

«3. Субъект смысл для меня работы на этом ПЗ …». (В чём?).

________________________________________________