ПЗ-1. Понятие о проблеме

Цель занятия – активизация познавательной деятельности психолога-исследователя в теоретико-методологическом плане. Для этого рассматриваются научные тексты.

Задание: проанализировать содержание двух проблемных текстов по предложенным ниже вопросам. Используются тексты: 1) Л. де Клапье де Вовенарг. Душа и тело. – М.: «Олма-Пресс»; СПб.: Издательский Дом «Нева», Скрипториум, 2000. С.436-443 (с ред. изм.); 2) В.М. Аллахвердов. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. – СПб. Изд-во «Речь», 2003. С.7-14 (извлеч. с ред. изм.).

Вопросы для анализа текстов:

1. О чём текст? (Нужно дать его аннотацию).

2. Что является главным для автора? Какова его основная мысль? (Или: Каковы главные мысли? Нужно составить резюме текста).

3. Что является проблемой (или проблемами) для автора?

4. В чём проявилось наличие у автора проблемы (проблем)? (Или: Как выражена в тексте проблемность авторской позиции?).

5. Как аналитик распознал проблему (проблемы) в данном случае? ( Методическое указание-подсказка: основные этапы диагностики суть обнаружение, различение и опознание.)

6. Каковы вероятные причины наличия выделенной проблемы (или проблем)?

 

Часть 1. Текст де Клапье де Вовенарга

…Писать следует тому, кто мыслит, или проникнут каким-то чувством, или осенён какой-то полезной истиной. Этому правилу, однако, не следуют. Поэтому на нас и льётся поток холод­ных, поверхностных и тяжеловесных опусов. Нередко человек, решивший сочинить книгу, садится за стол, не зная, что сказать, а то и вовсе об этом не думая. В голове у него пусто, вот он и тщится чем-нибудь заполнить бумагу: пишет, зачеркивает, нагро­мождает мысли и факты, как камен­щик, накладывающий раствор; или как самый последний поденщик, меха­нически выполняющий грубую рабо­ту. Его вдохновляет не сердце, им ру­ководит не размышление, и повсю­ду у него проглядывает стремление блеснуть остроумием, равно как и уста­лость, которую влекут за собой подоб­ные потуги.

Неизгладимый и докуч­ный их отпечаток лежит на каждой его строке, ибо вымученность произведе­ния скрыть невозможно. Читатель всё время видит перед собой автора, ко­торый потеет, выдавливая из себя мысли, потеет, пытаясь придать им удобопонятную форму. Читатель видит автора, который, вы­сидев несколько идей, всегда несовер­шенных и скорее замысловатых, неже­ли глубоких, старается убедить в том, во что не верит, старается дать почувствовать то, чего не чувствует, старается научить тому, чего не знает. Читатель видит автора, который, развивая свои сум­бурные и тёмные положения, приво­дит в их защиту такие же доводы. Ибо то, что мы отчётливо понимаем, не нуждается в комментариях. А то, о чём мы лишь догадываемся и что смутно представляем себе, мы всё равно не объясним, а только растянем.

Ум вы­ражается в слове; слово – облик ума, и длинноты изложения – это примета бесплодного ума и хаотического во­ображения. Вот почему в книгах так много «затычек» и так мало полезно­го. Попробуйте сократить длинное со­чинение до основных его посылок, и оно сведётся к ничтожно малому ко­личеству мыслей, выраженных черес­чур многословно и повсюду переме­шанных с ошибками.

Этот недостаток, свойственный книгам, наполненным рассуждениями, не менее ощутим и в тех книгах, где речь идёт исключительно о чувствах. Нас отвращает бес­плодное изобилие слов, бесцельное изли­шество в словах. Оно не в силах скрыть отсутствие мыслей, вялость чувств, напыщенность слога, фальши­вость красок, неправдоподобие и на­тяжки в развитии действия. Поэтому мы редко встречаем произведения, ко­торые читались бы легко. Нам при­ходится по-настоящему потрудиться, чтобы докопаться до смысла у фило­софа, который уверен в своей логике. Нам трудно понять связь между мыслями по­эта и метафорами, их облекающими. Нам трудно уследить за излияниями оратора, не умеющего ни прямо идти к цели, ни убеждать, ни трогать.

Если судить по таким вот сочинениям, книга – это всё что угодно, только не цепь мыслей, вытекающих одна из другой. Это не карти­на, которая приковывает к себе глаза, жадно впитывающие в себя сильные и правдивые образы. Это и не плод изобре­тательности человека, как бы обязав­шегося помочь нам без лишней траты сил ознакомиться с чем-то новым. Нет, тут всё поставлено с ног на голо­ву. Читатель, давясь от скуки, вынуж­ден выискивать крупицы полезного в произведении, которым его обещали развлечь. Нам трудно бывает пове­рить, что толстый том может заклю­чать в себе ничтожное содержание, или же может быть лишённым каких бы то ни было достоинств. Ведь на создание его затрачено, по-видимому, много труда. И мы готовы признать, будто сами ви­новаты в том, что чтение не позабави­ло нас и ничему не научило.

Сделаем из сказанного вывод: что­бы писать, нужно мыслить; чтобы вол­новать, нужно чувствовать; чтобы убеж­дать, нужно отчётливо понимать самому. Все старания выглядеть тем, кем на деле не являешься, лишь яснее обна­жают нашу сущность.

Мне хотелось бы, чтоб те, кто пишет, – поэты, ора­торы, философы, авторы в любом роде словесности – спросили на худой ко­нец у самих себя: «Да прониклись ли мы теми мыслями, какие выдвигаем? Прониклись ли чувствами, какие жаждем вызвать? Имеем ли знания, стремление к истине, пы­л, энтузиазм, какие пытаемся вселить в других? Короче, обладаем ли мы всем этим или только притворяемся, что об­ладаем?»

Мне хотелось бы, чтоб все пишущие убедились, сколь бесполезно расхо­довать на сочинительство ум, не под­креплённый способностью учить и нравиться. Я попросил бы их, нако­нец, запомнить и высечь большими буквами у себя в кабинете следую­щую максиму: «Автор создан для чи­тателя, а вот читатель создан отнюдь не затем, чтобы восторгаться каким-то автором, от которого ему нет проку».

 

Часть 2. Текст В. М. Аллахвердова

…Принято считать, что психология как самостоятельная наука возникла тогда, когда стала экспериментальной. Среди первых психологов было немало физиков и физиологов. Они, будучи по образованию естествоиспытателями, привыкли «подчиняться и доверять фактам больше, чем умственным конструкциям». Так говорил П. Фресс (1966). То же самое говорил Г. Айзенк (1972) о современных психологах, для которых « разумные рассуждения значат меньше, чем экспериментальные доказательства».

Однако прошло время отцов – основателей психологии, которые пытались строить её по образцам естественной науки. Их наследники всё больше призывают к смешению в психологии различных подходов: естественно-научного, гуманитарного и даже религиозного. Но разве можно в одну телегу впрячь коня и трепетную лань? Как, например, религия, которая опирается на веру, не подлежащую сомнению, может претендовать на то, чтобы стать основой для научного, т.е. всегда сомневающегося, знания?..

Психологи-практики, в свою очередь, с некоторой надменностью, не всегда оправданной, стали называть естественно-научную психологию академической. Они считают, что естественно-научная психология с её лабораторными знаниями представляет ценность только для оторванных от подлинной жизни [кабинетных ученых – ] академиков. Психологи-практики даже успокаивают теоретиков: не переживайте, мол, тут уж ничего не поделаешь, « психологии не суждено стать наукой в полном смысле этого слова». (Так сказал Большаков В. Ю., автор книги «Психотренинг» (СПб, 1996. С.202)).

(…) …Если же науки нет, то это создаёт для практиков определённое удобство: можно работать цивилизованными шаманами и не бояться профессиональной критики коллег. Кстати, термин «психология» вошел в русскую культуру вместе с пушкинскими «Сценами из «Фауста»» именно как искусство манипулировать людьми. В этих «Сценах» величайший манипулятор всех времен Мефистофель так сказал о себе: «Я психолóг. О, вот наука!» (с.8). (…)

…Нельзя что-нибудь построить без знания того, как строить, без знания метода, т.е. без методологии. Российские психологи, не договорившись о том, как надо строить теории, фактически не могут ни их разрабатывать, ни даже толком обсуждать, потому что не выработан общепринятый язык для обсуждения. (…) Любые догмы тормозят развитие науки. Клишированные цитаты из «классиков», выдаваемые за непререкаемую истину, разумеется, не способствуют развитию науки. (Так, даже сам К. Маркс, в свое время, напуганный догматизмом своих последователей, уверял, что он – не марксист…). Понятно, что для отечественной психологии освобождение от догматов маркистско-ленинского учения в конце ХХ века было безусловно прогрессивным. Но получилось так, что одновременно с использованной водой многие психологи выплеснули и ребёнка. Большинство с удовольствием вообще отказались от принятия каких-либо методологических позиций и предпочитают избегать обсуждения методологии. Но ведь отказ от методологии – тоже методология. Только непродуманная, нерефлексируемая и, поэтому, непоследовательная. (…)

…Причина демонстративного избегания фундаментальных вопросов понятна: никто не знает, как на них отвечать. Даже самые глубокие мыслители честно признаются, что вообще не ясно, как думать, чтобы найти ответы.

Например, глубочайшей тайной для психологии является сознание. Так считали самые различные в своих позициях учёные, в том числе совершенно непохожие друг на друга А.Н. Леонтьев и Ф. Перлз. Можно сказать, что наше сознание творит чудеса. Оно каким-то невероятным образом помнит о том, о чём забывает. Оно умудряется воспринимать невоспринимаемое, различать неразличимое. Оно исхитряется ошибки превращать в истину и способно успешно решать загадки, которые, на первый взгляд, решению не подлежат. Сознание обо всём догадывается, хотя знает лишь о том, о чём ведать не ведает. А в довершение всего этого зачастую не имеет ни малейшего представления о том, что ему хорошо известно. Как во всём этом разобраться? Пока даже не определено направление, в котором следует искать ключи от этой тайны. Неудивительно, что о парадоксах сознания предпочитают просто не говорить. Поэтому ещё до сих пор весьма популярны высказывания многих вошедших в историю учёных – высказывания, которые очевидно нелепы для психологии как науки.

Так, В.М. Бехтерев говорил, что «в объективной психологии не должно быть места вопросам о субъективных процессах, или процессах сознания». Джон Бродес Уотсон говорил, что «психология обязана отбросить всякие ссылки на сознание». И.П. Павлов в своей работе пришёл к тому, что « учение об условных рефлексах совершенно исключило из своего круга психологические понятия, а имеет дело только с объективными факторами». Долгое время эти чудовищные для психологии позиции многим казались весьма привлекательными. И, к сожалению, именно эти позиции считались образцом естественного подхода.

Но как можно исключить из теоретико-психологического рассмотрения самое очевидное психическое явление – осознание чего бы то ни было? Ведь только благодаря осознанию мы вообще что-то знаем о существовании всех других психических явлений. Психология, не понимающая природы сознания, в принципе не может рассчитывать на успех. Психологи зачастую строили очень странную науку, не дающую ответов на самые главные вопросы, а потому лишённую основополагающих высказываний. Но в той мере, в какой психология претендует на статус науки и не хочет быть теоретически бесплодной, она должна опираться хоть на какие-то исходные базовые утверждения.

О противоречивости представлений о сознании первыми заговорили философы. Они сформулировали фундаментальные парадоксы, демонстрирующие, что сознание… логически невозможно! Но ведь оно, тем не менее, существует. В течение многих веков и даже тысячелетий шёл непрестанный поиск выхода из неразрешимых вечных противоречий. В результате этих грандиозных изысканий картина оказалась… гораздо более запутанной, чем была вначале.

Вряд ли стоит этому удивляться. Философы сделали своё дело, по-настоящему великое. Б. Рассел (1999) сказал об этом так: достоинство философии в том и состоит, что она видит противоречия там, где всё кажется простым, а заканчивает тем, что неясную уверенность, существовавшую вначале, заменяет… ясным сомнением. Многие оказались удручены столь пессимистичным итогом тысячелетнего философского труда, а потому решили вообще не касаться фундаментальных проблем.

Я уверен, пишет В.М. Аллахвердов, что философия, а вслед за ней и психология мучается в беспросветных страданиях вот почему. Просто философские, да и психологические построения опираются на весьма туманные и зачастую просто ошибочные представления о сознании. Может быть, появится хотя бы надежда на разрешение парадоксов, если изменить взгляд на природу сознания…

Но психология оказалась просто пресыщена парадоксами. Не зная, как к ним подступиться, большинство современных психологов вообще запретили себе думать о них. А чтобы не чувствовать себя ущербными, объявили эти парадоксы рационально неразрешимыми. Иначе говоря, не видя выхода, психологи предпочли профессионально успокаивать себя терапевтическими пассами. Мол, теоретический хаос – это хорошо. Поскольку, когда не известно, куда идти, то тогда вперёд можно двигаться сразу во все стороны. И это замечательно, а главное – правильно! Раз все опоры сомнительны, то и любое исследование, всегда на что-либо опирающееся, не может приблизить нас к истине. А потому – да здравствует эклектизм! В устах одних психологов он – «доброжелательный», в устах других – «принципиальный», что ещё лучше. Эклектизм, мол, опирается на подлинную свободу, которую методологические концепции, ничем не ограниченные и, вроде бы, самые современные, даруют науке психологии. Среди них, например, такие методологические концепции, как анархизм и постмодернизм.

…В. М. Аллахвердов говорит, что тьма нерешённых вопросов делает психологию наукой, самой перспективной для теоретиков. Ведь наличие неразрешимых загадок – наилучший повод для теоретической работы. Если нет загадок, то что же тогда разгадывать?.. Однако любая наука хочет быть хоть немного уверенной в своих основаниях, пусть в полной мере это никогда и не удаётся. К сожалению, основания психологии выглядят слишком уж шаткими и противоречивыми. Не потому ли психология до сих пор чувствует себя Золушкой на Королевском балу Науки? Золушкой, которая смиренно ожидает неизбежного превращения своих достижений, кажущихся такими драгоценными, в никому не нужную тыкву?..

Для продвижения вперёд иногда стоит остановиться и приглядеться к собственным позициям. Это непросто. И может возникнуть впечатление, что, даже ударившись о космическое дно того, что не подлежит пониманию, ты всё ещё продолжаешь слышать стук снизу… И Виктор Михайлович вспоминает слова Сократа о том, что мудрый человек знает, что он ничего не знает. Однако мыслящего человека это знание ведёт к прогрессу, а не к отчаянию.

Я предлагаю, говорит В. М. Аллахвердов: давайте позволим себе, наконец, перестать делать вид, что мы понимаем больше, чем на самом деле понимаем. Давайте внимательно присмотримся к парадоксам и головоломкам. У многих поколений исследователей от одного приближения к ним мутнело в глазах. Однако не будем стоять перед этими парадоксами и головоломками, дрожа от ужаса. Попробуем поискать выход из этой тяжёлой ситуации. И. Кант (1994) называл людей, которые дружат с парадоксами, логическими эгоистами. Он писал, что такие люди не считаются с общепринятыми взглядами и упорно предлагают публике свои утверждения, противоречащие общему мнению. Но тут же добавлял: парадокс привлекает внимание и зовёт к исследованию, а обыденность, лежащая в основе общего мнения, навевает сон…

 

ВЫВОДЫ (в форме завершения начатых высказываний)

На занятии анализ обоих текстов было предложено начать с формулировки их аннотаций.

«1. Аннотация текста нужна …». (Для чего?).

«2. Резюме текста нужно …». (Для чего?).

«3. Определение проблемы нужно …». (Для чего?).

«4. Проблемность ситуации обнаруживает себя ». (В чём?).

«5. Для распознания проблемы нужно, чтобы аналитик …». (Что делал?).

«6. Общие причины для возникновения проблем – это …». (Что?).

«7. Вывод, в общем, – это …». (Что?).

«7а. Выводы делают, потому что …». (Почему?).

«7б. Выводы делают для того, чтобы …». (Для чего?).

«8. Данное ПЗ …». (Что Вы можете сказать об этом практическом занятии, в общем?).

«8а. Объективное значение данного ПЗ в рамках магистерской подготовки …». (В чём?).

«8б. Субъективный смысл для меня этого ПЗ …». (В чём?).

____________________________