Микляева А. В. Возрастная дискриминация как социально-психологический феномен. Часть I

Содержание

Введение

1. Возраст как основание для дискриминации

1.1. Возраст: биологическая или социальная категория?

1.2. «Возраст» в обыденном сознании

1.3. Истоки проблемы возрастной дискриминации, или социогенез возрастных категорий

2. Социально-психологические аспекты проблемы возрастных отношений

2.1. Социологические и социально-психологические подходы к исследованию возрастных отношений

2.2. Возрастные группы как субъекты социальных отношений

2.3. Отражение возрастной дифференциации и стратификации общества в обыденном сознании

3. Социально-психологические аспекты проблемы возрастной дискриминации

3.1. Место категории «дискриминация» в ряду социально-психологических терминов

3.2. К вопросу о распространенности возрастной дискриминации

3.3. Подходы к определению возрастной дискриминации в социальной психологии

3.4. Теоретические основания исследований возрастной дискриминации (зарубежный опыт)

3.5. Кто является субъектом и объектом возрастной дискриминации?

3.6. Психологические последствия возрастной дискриминации и способы совладания с ними

4.  Возрастные стереотипы как социально-психологическое «ядро» эйджизма

4.1. Что такое возрастные стереотипы?

4.2. Содержание возрастных стереотипов

4.3. Эмпирические исследования закономерностей возрастной стреотипизации в зарубежной социальной психологии

4.4. Формирование возрастных стереотипов

4.5. Преодоление возрастных стереотипов

4.6. Специфика различных возрастных групп как объектов и субъектов стереотипизации

5. Методы исследования эйджизма: зарубежный и отечественный опыт

6. Социально-психологические аспекты возрастной дискриминации в современной России: результаты эмпирического исследования

6.1. Специфика межвозрастных отношений в различных возрастных группах, или основания возрастной дискриминации

6.2. Субъективный уровень возрастной дискриминированности представителей различных возрастных групп

6.3. Специфика переживания возрастной дискриминации представителями разных возрастных групп

7. Социально-психологические технологии профилактики возрастной дискриминации

7.1. Программа профилактики возрастной дискриминации в подростковой среде

7.2. Методические материалы к программе профилактики возрастной дискриминации в педагогическом взаимодействии

Заключение

Литература

Приложения

 

... Грех "возрастизма" (ageism)... это когда неправильно считается, что молодость лучше старости.

(Т. Толстая. Четыре статьи)
 

Введение

 

Дискриминация - это одна из актуальнейших проблем современного российского общества. Она представляет собой ограничение тех или иных прав человека на основании признаков, которые объективно не влияют на его возможность реализации этих прав. В отечественных гуманитарных исследованиях в качестве потенциально дискриминационных признаков чаще других исследуются расовая и этническая принадлежность человека, пол,  религиозные убеждения. Соответственно, наиболее полно описаны гендерная, расовая, этническая и религиозная дискриминация. Значительно меньше внимания уделяется другим видам дискриминации, в частности, дискриминации по признаку возраста, хотя, по данным социологов, возрастная дискриминация по распространенности не уступает перечисленным выше и в России, и в Западной Европе, и в США, обнаруживаясь в различных сферах взаимодействия людей - семейной, профессиональной, педагогической, медицинского и социального обслуживания и т.д.

Явление возрастной дискриминации попало в поле внимание социологов и психологов сравнительно недавно - в 1950-60-хх г.г. В 1969 г. американский социолог R. N. Butler предложил для обозначения возрастной дискриминации использовать понятие эйджизм, по аналогии с расизмом и сексизмом. С тех пор возрастная дискриминация активно изучается в западной социологии и социальной психологии в контексте проблемы возрастного взаимодействия.

Отечественные исследователи обратили внимание на явление возрастной дискриминации только в последние годы, несмотря на то, что в советской и российской социальной психологии накоплен богатый эмпирический материал, описывающий феноменологию возрастных отношений. Однако на пути обобщения этого материала возникает ряд существенных трудностей.

Первая трудность связана с тем, что исследователи вкладывают разный смысл в понятие возраста (уровень психического развития, личностной зрелости, жизненный опыт, реже - место личности в возрастно-иерархической структуре той или иной общности), что часто делает полученные ими результаты несопоставимыми. Данная проблема коренится в многозначности категории «возраст», позволяющей трактовать ее в биологическом, психическом, психологическом и социальном контекстах.

Вторая трудность определяется тем, что в исследованиях описываются явления разных уровней человеческих отношений - межгрупповые (например, образ одной возрастной группы в сознании другой), межличностные (например, специфика взаимодействия в разновозрастной группе детей) и внутриличностные (проблема возрастной идентификации), что не позволяет определить место проблемы межвозрастных отношений в целом и возрастной дискриминации в частности в структуре современного научного социально-психологического знания. Кроме того, отсутствие единой позиции в понимании природы эйджизма создает затруднения для психологов-практиков в процессе выбора методического подхода и конкретных методик его профилактики и преодоления.

Еще одна трудность заключается в том, что возрастные отношения часто не дифференцируются от других видов отношений, в силу чего смешиваются с ними. Благодаря этому в качестве «возрастных» рассматриваются семейные, межпоколенческие и т.д. виды отношений.

Перечисленные моменты определяют направления социально-психологического исследования проблемы возрастной дискриминации. К их числу относятся социально-психологическая интерпретация категории «возраст», определение критериев дифференциации возрастных отношений от других видов отношений, выявление специфических признаков дискриминационных отношений как разновидности возрастных отношений, анализ их феноменологии и закономерностей развития. Решение этих задач позволит описать социально-психологическую сущность возрастной дискриминации и включить соответствующий термин в понятийный аппарат отечественной социальной психологии.

В предлагаемой монографии представлена попытка теоретического и эмпирического решения обозначенных выше задач.

Опираясь на теоретико-методологические предпосылки целостного подхода в психологии, изложенные в трудах Б.Г.Ананьева, Б.Ф.Ломова, С.Л.Рубинштейна, В.Н.Панферова и др., а также на положения теории социального конструкционизма (П. Бергер, К. Герген, Т. Лукман и др.), в данной работе мы рассматриваем возрастные категории как социально-конструируемые феномены, не только описывающие реальность человеческого развития, но и предписывающие траектории этого процесса и формирующие содержание возрастных отношений. Возрастные категории, используемые обществом для периодизации жизненного пути человека, являются основанием для формирования возрастных идентификаций конкретной личности, которые лежат в основе существования особой разновидности больших социальных групп - возрастных групп. Возрастные группы рассматриваются в качестве субъектов социальной жизни,  занимающих определенное место в системе общественных отношений и  обладающих определенным набором социальных ролей и статусов. Это позволяет определять возрастные отношения в целом и возрастную дискриминацию в частности в терминах межгруппового взаимодействия и обозначить в качестве их содержания возрастные стереотипы, а в качестве критерия, дифференцирующего их от других видов отношений, актуализацию возрастной идентичности субъектов. В итоге, возрастная дискриминация определяется как поведение, ущемляющее права или достоинство человека определенного возраста, обусловленное негативной стереотипизацией взаимодействия с ним в контексте актуализации возрастной идентичности дискриминирующего.

Результаты эмпирического исследования позволили нам описать специфику возрастных отношений в различных возрастных группах как оснований возрастной дискриминации, описать формы возрастной дискриминации, распространенные в современном российском обществе, охарактеризовать различные сферы социального взаимодействия с позиций их возрастно-дискриминирующего потенциала, описать специфику возрастной стереотипизации различных возрастных групп, а также определить приоритетные «мишени» социально-психологического сопровождения в контексте проблем возрастной дискриминации.

Монография включает в себя семь глав. В главе 1 обосновывается возможность социально-психологической трактовки категории «возраст». Глава 2 включает в себя характеристику возрастных отношений как социально-психологического феномена. В главе 3 предпринята попытка определить возрастную дискриминацию в терминах социальной психологии на основе обобщения зарубежного и отечественного опыта изучения данной проблемы. В главе 4 рассматривается явление возрастной стереотипизации, описывается содержательная специфика возрастной стереотипизации различных возрастных групп.  В главе 5 описываются методические подходы, применяемые при исследовании проблем возрастной дискриминации в отечественной и зарубежной психологии. Глава 6 представляет результаты эмпирических исследований явления возрастной дискриминации. В главе 7 предложены социально-психологические программы профилактики возрастной дискриминации для работы с подростками, а также с педагогами.

 

 

 

1. Возраст как основание для дискриминации

 

1.1. Возраст: биологическая или социальная категория?

Возраст - это неотъемлемое качество человека, атрибут человеческого существования, протекающего во времени. Проблема возраста представляет собой одну из наиболее ярких междисциплинарных проблем, которая привлекает к себе внимание как естественных, так и гуманитарных наук. Понятие «возраст» позволяет отслеживать динамику,  временной аспект проблемы развития абсолютно любого объекта, в том числе, естественно, и человека.

В научной литературе представлены два принципиально различных подхода к пониманию категории «возраст», благодаря чему сегодня выделяется хронологический (синонимы - абсолютный, календарный) возраст и условный возраст (возраст развития). Хронологический возраст - это показатель, отражающий количество временных единиц, отделяющих момент возникновения объекта от момента измерения его возраста (Бочаров В.В., 2001), он определяется в абсолютной шкале времени, исчисляемого оборотами Земли вокруг Солнца. В подобном ключе, в частности, дается определение «возраста человека» в Большой Российской Энциклопедии, где предлагается трактовать это понятие как период от рождения человека до того или иного отсчитываемого момента его жизни (Большая Российская энциклопедия, 2006). Такой подход к определению возраста позволяет использовать «возраст» как демографическую категорию, применимую для решения общих и частных задач статистического анализа процессов, происходящих в обществе. Однако показатель хронологического возраста отражает только формальную сторону жизни человека в ее временном аспекте, не обращаясь к ее содержательным сторонам (Fry C. L., 2003).

В противовес этому условный возраст определяется путем установления места объекта в определенном эволюционно-генетическом ряду, в некотором процессе развития. Он устанавливается на основе тех или иных качественно-количественных показателей, которые и определяют его специфику (Бочаров В.В., 2001). Определение возраста развития получило название периодизации. Периодизация представляет собой попытку структурировать течение времени, выделить в нем определенные хронологические периоды, имеющие какое-либо содержательное значение, унифицировать и стандартизировать этапы развития человека (Абульханова К. А., Березина Т. Н., 2001).

Исследователи считают, что, в силу своей содержательности, понятие возраста развития появилось в языке раньше, чем идея о хронологическом возрасте. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что и в русском, и во многих других языках слово «возраст» произошло от слова «рост» - развитие) (Толстых А.В., 1988). Как отмечает И.С. Кон, «хронологическая грамотность» людей стала повышаться лишь в последние 200-300 лет, в связи с «институционализацией» возраста, законодательным закреплением различных возрастных норм, регламентирующих обучение, военную службу и т.д., в контексте решения государством задачи контроля за социальной интеграцией индивидов (Кон И.С., 1988).

В силу неравномерности и гетерохронности различных траекторий развития человека, в качестве относительно самостоятельных аспектов условного возраста выделяются, как минимум, биологический, психический и социальный возраста, которые, как показывает анализ литературы, могут рассматриваться в контексте онтогенеза и / или жизненного пути личности - основных линий индивидуального развития человека.

Биологический возраст определяется как соответствие индивидуального морфофункционального уровня некоторой среднестатистической норме данной популяции, отражающее неравномерность развития, зрелости и старения различных физиологических систем и темп возрастных изменений адаптационных возможностей организма (Белозерова Л.М., 1999). Благодаря такому пониманию биологический возраст может рассматриваться как важнейшая интегральная характеристика адаптационных возможностей человека и эффективности функционирования его организма. (Илющенко В.Г. 2003). Поэтому сегодня в антропологической литературе все более широкое распространение получает подход, согласно которому биологический возраст может трактоваться как положение индивидуума относительно его / ее потенциальной продолжительности жизни (Sterns H., Miklos S.,1995), а в качестве основного принципа дефиниции биологического возраста предлагается использовать показатель удаленности не от момента рождения, а от момента смерти.

Частными случаями биологического возраста являются скелетный возраст, зубной возраст, возраст полового развития и т.д. При этом хронологическая согласованность различных проявлений индивидуального развития максимальна на начальных этапах онтогенеза и снижается по мере взросления человека. Если в первые месяцы жизни временной диапазон прохождения определенной фазы развития исчисляется неделями, то хронологические вариации наступления фазы старости по отдельным показателям биологического возраста могут достигать десятилетий, что обусловлено, прежде всего, влиянием социально-средовых факторов (Павловская О.В., 1985). Очевидно, что биологический возраст в современной науке выступает, прежде всего, маркером онтогенетических аспектов развития.

Психический возраст, согласно «Психологическому словарю», представляет собой конкретную, относительно ограниченную во времени ступень психического развития индивида и его развития как личности, характеризуемую совокупностью закономерностей физиологических и психологических изменений, не связанных с различием индивидуальных особенностей (Краткий психологический словарь, 1985). Он определяется путем соотнесения уровня психического развития с соответствующими нормативными среднестатистическими симптомокомплексами (умственный, эмоциональный, рекреационный - организация досуга, нравственный, психосоциальный и т.д.).

Наиболее полное отражение проблема психического возраста получила в рамках  культурно-исторической психологии и теории деятельности, где возраст рассматривается как целостное динамическое  образование, структура, определяющая роль и удельный вес каждой частной линии развития (Поливанова К.Н. , 2000). Источником этого подхода являются работы Л.С. Выготского, в которых в качестве критериев для определения возрастов рассматриваются новообразования, характеризующие сущность каждого возраста. Для каждого возраста существует своя специфическая «социальная ситуация развития», определенное соотношение условий социальной среды и внутренних условий формирования психики. Таким образом, структура возраста, по сути, отражает строение процесса развития (Выготский Л.С., 1984). При этом подчеркивается, что психический возраст определяется социальным пространством развития личности, которое задается, с одной стороны, условиями среды и, с другой стороны, историческим (не физическим) временем жизни личности (Асмолов А.Г., 1996). Характеристики возраста определяются конкретно-историческими условиями, в которых осуществляется развитие индивида, характером воспитания, особенностями его деятельности и общения (Фельдштейн Д. И., 1996). В этой связи интересным представляется подход В.И. Слободчикова, согласно которому «понятие возраста... не является отражением некоей реальности (того, что есть), оно не имеет отражательного статуса и смысла» (Слободчиков В.И., 1991, с. 41). Он позволяет рассматривать возраст не как отражение процесса развития, а как его форму.

В целом, необходимо отметить, что наиболее популярным контекстом анализа проблемы возраста в психологии является исследование онтогенетического развития психики, формирования психических структур, подчиненного определенным общим для всех закономерностям. Другой ракурс психологического изучения феномена возраста предложен Б.Г. Ананьевым, который, анализируя возраст в ряду первичных индивидных признаков, предложил рассматривать его не только как основную единицу периодизации онтогенеза, но и как критерий для выделения отдельных этапов жизненного пути личности (Ананьев Б.Г., 1968). Благодаря этому в современной психологии возраст человека понимается как функция биологического, исторического и психологического времени, обеспечивающая конвергенцию двух основных линий развития человека: онтогенетическую эволюцию и жизненный путь (Степанова Е.И. 2002).

Социальный возраст преимущественно изучается в рамках социологии и антропологии. Он понимается как набор нормативных ролевых характеристик, производных от возрастного разделения труда и социальной структуры общества, и определяется путем соотнесения уровня овладения индивидом определенными социальными ролями  с тем, что является статистически нормальным для его сверстников в конкретной общности (Бочаров В.В., 2001; Кон И.С., 1988). В качестве аспектов социального возраста выделяют школьный, брачный, пенсионный и т.д. возраста. Освоение социальных ролей происходит в процессе социализации личности, поэтому показатели социального возраста человека периодизируют, прежде всего, жизненный путь, а не закономерности онтогенетического развития.

Обращает на себя внимание тот факт, что обозначенные аспекты условного возраста находятся в тесной взаимосвязи друг с другом. На это указывают отдельные исследования, посвященные изучению соотношения биологического, психического и социального возрастов в процессе человеческого развития. Так, например, было показано, что на начальных этапах онтогенеза человека наблюдается прямая связь между созреванием центральной нервной системы и формированием свойств темперамента (Хрисанфова Е.Н., Перевозчиков И.В., 1999), а также между биологическим возрастом ребенка и уровнем его школьной готовности (Войнов В.Б., 2003). С другой стороны, выявлены многозначные связи между психическим (преимущественно умственным) возрастом и уровнем овладения человеком отдельными социальными ролями, в том числе возрастными (Сократова Е.В., 2005). Однако, как видно, подобные исследования построены в контексте онтогенетической трактовки категории «возраст», которая предполагает жесткую обусловленность индивидуального развития видовой программой.

Следует обратить внимание на то, что обозначенные выше исследования касаются взаимосвязи перечисленных аспектов условного возраста на начальных этапах онтогенеза. Сегодня считается установленным, что механизмы развития в детстве более однозначны и в меньшей степени подвержены влиянию социума, чем на более поздних этапах онтогенеза. Как уже указывалось выше, эта закономерность признается в связи с проблемой биологического возраста, в частности показано, что по мере взросления диапазон нормативного развития расширяется благодаря влиянию социальных факторов. То же самое можно сказать и о психическом возрасте. Недаром классики отечественной и зарубежной психологии развития (Л.С. Выготский, Д.Б. Эльконин, Ж. Пиаже и др.) останавливались в своих периодизациях развития на рубеже 14-17-летнего возраста. Д.Б. Эльконин прямо указывал, что его периодизация охватывает только период детства, а дальше начинается период взрослости, в котором действуют совершенно другие закономерности (Эльконин Д.Б., 1960).

Таким образом, по мере взросления человека в его возрастном развитии одну из важнейших ролей начинают играть социальные факторы. Их роль прослеживается уже в процессах биологического развития, где они оказывают существенное влияние на траектории взросления и старения. Это влияние становится очевидным на примере увеличения верхней границы фертильного возраста женщин более чем на 10 лет в сравнении со средневековьем на фоне развития медицины и трансформации взглядов на проблемы материнства (Минаев А.И. 2007). Другим примером может являться феномен долгожительства, которому, как показывают результаты исследований, способствует целый набор социальных признаков, регулирующих отношение к пожилым людям в обществе, а также их самоотношение (Урланис Б.Ц., 1978).

Психический возраст также взаимосвязан с социальным контекстом развития человека. На это указывают, в частности, различные геронтопсихологические исследования, в которых показана прямая корреляция между сохранением интеллектуальной продуктивности и уровнем социальной активности пожилого человека (Краснова О.В., Лидерс А.Г,, 2002). В качестве «кросскультурного» примера можно привести наблюдения, опубликованные М. Мид, которые показали, что психологические проявления так называемого подросткового кризиса не являются универсальными для всего человечества, несмотря на то, что половое созревание как физиологический процесс носит всеобщий характер (Мид М., 1988).

Роль социальных факторов в формировании социального возраста человека, по сути, не требует дополнительных комментариев. Совершенно очевидно, что структура возрастно-специфических ролей, задающая ориентиры для оценки социального возраста человека, культурно- и исторически-специфична. Это наглядно видно, в частности, на примере брачного возраста, который сегодня варьирует от 12 (например, в Испании) до 18 (во Франции, России и др.) лет.

Таким образом, возрастной процесс не может рассматриваться исключительно как естественное свойство человека, зависящее от видовых особенностей его организма и психофизиологии, вне социальных и культурно-исторических условий, в которых он протекает. В идее возраста отрефлексирован социо-культурно обусловленный способ наложения пространственно-временных закономерностей  физического мира на развертывание человеческой жизни, что позволяет данной категории выполнять функцию ментальной универсалии, презентирующей результаты биосоциокультурного развития субъекта (Елисеева Ю.А., 2008). И, несмотря на то, что детство, взрослость и старость являлись и продолжают оставаться и поныне инвариантными стадиями, возраст является не только феноменом развития отдельного человека, но и феноменом общественных отношений (Рыбакова Н.А., 2000).

1.2. «Возраст» в обыденном сознании

Нам представляется крайне важным, что представления о двойственной биосоциальной природе феномена возраста находят отражение не только в научных исследованиях, но и в обыденном сознании, поскольку, как известно, именно в обыденном сознании отражаются те социальные стереотипы, которые характеризуют практику реального взаимодействия людей и участвуют в его регуляции (Улыбина Е.В., 2001).

В исследовании, направленном на изучение отражения категории «возраст» в обыденном сознании, мы исходили из существующего на уровне здравого смысла представления о том,  что носителем возраста является человек в единстве его признаков и свойств как социального, так психологического и  биологического происхождения. Исходя из этого, мы дифференцировали представления о возрасте, выделив  в них физические, психологические, социально-психологические и социальные признаки, которые могут использоваться для определения возрастных особенностей человека.

На первом этапе исследовалась репрезентация категории «возраст» в современных российских анекдотах[1]. Анекдот в качестве объекта исследования был выбран неслучайно, поскольку он традиционно считается зеркалом социальной реальности. По мнению филологов и психологов, события, отображенные  в современном анекдоте, по сути,  не являются вымышленными, а, напротив, отражают разнообразные реалии социального бытия человека (Каган М.С., 2002; Химик В.В., 2002). На основании  контент-анализа 500 анекдотов, представленных в популярных развлекательных периодических  изданиях за 2005- 2007 г.г. было выявлено, что различные возрастные роли являются основными для 9,4 % анекдотов. При этом содержание категории «возраст» раскрывается преимущественно с помощью социально-психологических признаков (см. рисунок 1). Он проявляется в представлении о выраженной функциональности старших по отношению к младшим, прежде всего в рамках внутрисемейного взаимодействия:

Людоед возле умирающей бабушки:

- Бабушка! Прощай!...

- Прощай, внучек... Ешь быстрей, а то остыну...

В анекдотах также констатируются различия в выборе средств и форм коммуникации между поколениями:

Hа пеpекpестке. Стаpyшка:

- Внyчок, пpиглядись пожалyйста - там зеленый?

- Зеленый, бабyля!

- Пеpеведи, пожалyйста.

-  Hy... это... гpин, по-моемy...

Кроме того, возраст рассматривается как референт определенного статуса в межличностных отношениях: старший «статуснее» младшего, обладает большими неформальными правами в межвозрастном взаимодействии, что часто вызывает ответные негативные реакции со стороны младших:

«Надо с младшими делиться!»

«Надо младшим помогать!»

Никогда не забывайте

Эти правила, друзья.

Очень тихо повторяйте

Их тому, кто старше вас,

Чтобы младшие про это

Не узнали ничего[2]..

Психологические признаки, вопреки ожиданиям, оказались представлены не стереотипно приписываемыми различным возрастным этапам качествами, а четко дифференцированными по знаку характеристиками старших и младших. Старшие описываются посредством положительных черт, младшие - посредством отрицательных, что содержательно не соответствует распространенным возрастным стереотипам. Вероятно, этот факт объясняется авторством анекдотов: они - результат творчества старших, для которых младшие выступают как «чужая» группа в возрастной структуре общества.

Сидят на крыше две девочки, одна злая, другая добрая, и плюют в прохожих. Злая попала три раза, а добрая восемь. Потому что добро всегда побеждает зло.

Физические возрастные признаки проявлялись в тесной связи с хронологическим возрастом человека и его физиологическими возможностями:

- Доктор, мой муж часто во сне скрипит зубами. Это признак старости?

- Ну что вы! Признак старости - это когда муж кладет зубы на ночь в стакан.

Социальные возрастные признаки были представлены набором возрастно-специфических ролей (дети - школьники, старики - пенсионеры и т.д.):

Чем отличается европейский пенсионер от российского? Европейский пенсионер после выхода на пенсию отправляется по мИру, а российский - пО миру!

 

Рисунок 1

 

Рисунок 1. Значимость различных признаков возрастных ролей, представленных в анекдотах

На втором этапе исследования изучались основания для возрастной идентификации, представленные в обыденном сознании современных россиян. В нем приняли участие 154 человека (57 детей в возрасте 5-6 лет, 51 взрослый 35-40 лет и 46 пожилых людей в возрасте 73 года и старше). Основным методом исследования было полуструктурированное интервью с последующим контент-анализом, который позволил разделить названные респондентами возрастно-идентификационные признаки на четыре группы: «физические», «психологические», «социально-психологические», «социальные». В качестве основных испытуемому предлагались следующие вопросы:

  • К какой возрастной группе Вы себя относите (в качестве уточнения: «дети», «подростки», «взрослые», «пожилые люди»[3])?
  • Что дает Вам основания относить себя именно к этой возрастной группе?

К категории «физические идентификационные признаки» относились высказывания испытуемых, связанные с соматическими свойствами человека, а также указания на хронологический возраст («Я считаю себя взрослым, потому что мне 34 года», «Я отношу себя к пожилым людям, потому что часто болею» и т.д.).  В категорию «психологические идентификационные признаки» попали высказывания, в которых упоминались те или иные личностные свойства («Я взрослый человек, потому что самостоятельный и ответственный») и субъективное переживание возраста («Я отношу себя к взрослым, потому что, хотя мне шестьдесят семь, чувствую себя на двадцать пять»). «Социально-психологические признаки» объединили высказывания, характеризующие отношения человека с другими людьми («Я считаю себя взрослым, потому что добился признания, меня уважают, мне доверяют»). И, наконец, к «социальным признакам» были отнесены высказывания, в которых указывались социальные роли («пенсионер», «школьник», «работаю» и т.д.).

Полученные результаты представлены в таблице 1. Они свидетельствуют о том, что в сознании испытуемых существенное место занимают физические возрастные идентификации,- чуть меньше от общего числа высказываний. Возможно, это связано с стереотипной привязкой возрастных изменений к  телесным трансформациям, которые еще не так давно доминировали в науке и сегодня сохраняются в обыденном сознании. Интересно, что наиболее стереотипизированными в этой связи оказались представления взрослых людей, что полностью соответствует данным возрастных психологов.

Таблица 1. Результаты контент-анализа возрастно-идентификационных признаков, выявленных в ходе интервью с представителями трех возрастных групп (количество отказов от ответа не указано)

Таблица 1

 

Однако обращает на себя внимание тот факт, что в сознании испытуемых достаточно выраженными оказываются и другие уровни возрастных идентификаций. Так, для многих людей их возрастная идентичность определяется накопленным опытом, сформировавшимися личностными особенностями («психологический уровень возрастных идентификаций, 20,9 % от общего числа высказываний). Существенное значение имеют социальные роли, отражающую систему возрастной стратификации общества («социальный уровень возрастных идентификаций», 10,6 %), причем показатели по данному уровню  являются самыми стабильными, наименее изменчивыми от выборки к выборке, что, по всей вероятности, отражает факт устойчивости современной российской системы возрастной стратификации. Наименее значимыми  оказались «социально-психологические идентификационные признаки» (7,7 %), характеризующие реальность межличностных отношений. По нашему мнению,  это свидетельствует о том, что возрастная проблематика интегрирована в широкий контекст взаимодействия людей, и это затрудняет осознание испытуемыми «возрастных» аспектов взаимоотношений вне специально организованных исследовательских ситуаций или бытовых ситуаций межвозрастной напряженности.

Таким образом, результаты нашего исследования позволяют утверждать, что в обыденном сознании категория «возраст» представлена как сложный, многокомпонентный феномен, описывающий не только онтогенетически обусловленные моменты развития человека, но и особенности его взаимодействия с людьми, а также положение в структуре общественных отношений. На наш взгляд, описанные данные дают основания считать правомерным рассмотрение «возраста» как регулятора взаимодействия людей в целом, а также как основания для дискриминации в частности.

1.3. Истоки проблемы возрастной дискриминации, или социогенез возрастных категорий

Итак, в феномене возраста теснейшим образом переплетены биологические и социальные характеристики. Антропологи находят объяснение этому факту в том, что на ранних этапах социогенеза возрастные характеристики человека были тесно сопряжены с его социальным статусом, благодаря чему возраст являлся одним из важнейших регуляторов социального взаимодействия отношений людей.

Судя по всему, в ходе эволюции  возрастной и социальный статус первоначально были практически неотделимы друг от друга. Так, например, у животных, живущих в иерархичеки-организованных семейных сообществах, наступление физической и социальной зрелости совпадает. В частности, у волков самец начинает бунтовать против вожака, когда физически готов взять на себя его роль (Лоренц К., 1998).

Аналогичную картину описывают и антропологи, реконструирующие начальные этапы социогенеза. Представители бесписьменных культур не придавали значения индивидуальному хронологическому возрасту, для них важнее было указание на принадлежность человека к тому или иному возрастному классу - возрастной группе, занимающей строго определенное место в системе социальной стратификации общества и  характеризующейся выполнением разных видов деятельности, разной степенью престижа и власти (Социологический энциклопедический словарь, 1988). Первоначально появление возрастных классов было отражением естественного половозрастного разделения труда, и переход человека из одного возрастного класса в другой определялся изменениями его трудоспособности.

Однако впоследствии, в силу стратификационной значимости возрастных признаков, произошла дифференциация возрастного и социального статуса человека, позволяющая общности регулировать состав «высших» и «низших» (в плане социальной иерархии) возрастных классов вне зависимости от реальной демографической ситуации. Для культур, тяготеющих к традиционности, и сегодня характерно невнимание к хронологическому возрасту человека. Например, исследования в Абхазии показали, пожилые мужчины, отвечая на вопрос о своем возрасте, называют цифру 100 лет или даже больше, что не соответствует их реальному возрасту, зато отражает их социальный статус (Бочаров В.В., 2001).

Наиболее действенным механизмом подобной регуляции стали обряды перехода (инициации), благодаря которым возрастные классы стали по сути «разновозрастными», объединяя людей не по возрастному признаку, а по закрепленному за ними социальному статусу (Геппен А. ван, 2002). Благодаря им старейшинами могли становиться  члены средних возрастных групп, обладающие необходимыми материальными ресурсами, а не самые пожилые индивиды, как это происходило, например, у аборигенов Австралии (Роуз Ф., 1989). С другой стороны, «ребенком» мог оставаться объективно зрелый человек. В частности, у  народности масаи человек не получал статус «взрослого» до тех пор, пока его родители не находили материальной возможности обеспечить ему прохождение процедуры инициации (Геппен А. ван, 2002). Таким образом, в процессе усложнения форм организации  общественного устройства возраст оказался не гарантией, а лишь предпосылкой достижения высокого социального статуса, а статус возрастного класса, в свою очередь, определялся возможностью сосредоточить в своих руках контроль над материальными ресурсами.

Вопрос о том, какие возрастные классы имели самый высокий статус на начальных этапах социогенеза, сегодня, по всей видимости, может считаться дискуссионным, хотя в предыдущем столетии, после того, как английским этнографом У. Риверсом был предложен термин «геронтократия», было широко распространено убеждение в том, что наиболее высоким социальным статусом обладали пожилые люди. Согласно современным представлениям, особое положение пожилых людей было всего лишь одним из элементов организации властных отношений. Например, А.А. Смолькин, опираясь на идеи Дж. Вудберна, указывает на то, что социальный статус того или иного возрастного класса зависел от типа хозяйственной системы, господствующей в соответствующей общности (Смолькин А.А., 2004). В общностях с хозяйственной системой «немедленного возврата», где результат является немедленным следствием вложенного труда, доминировали представители тех возрастных групп, которые были способны обеспечить достижение этого результата, то есть молодые люди. В общностях с системой «отсроченного возврата» обязательно наличествует определенная социальные иерархия, связанная с необходимостью трансляции опыта (в мировоззренческом и инструментальном планах), и здесь одна из заметных управленческих ролей, наряду с представителями возрастного класса взрослых, начинает принадлежать «совету старейшин». Вполне естественно, что ни в первом, ни во втором случае социальный статус «детей» не был высоким, и детство рассматривалось как малоценный период жизни. Как отмечает Ф. Арьес, «открытие детства» как отдельного значимого этапа жизненного пути человека случилось только в XVI-XVII столетии в связи с развитием гуманистической мысли и институционализацией государством воспитательных функций (Арьес Ф., 1999).

Статус пожилых людей, напротив, в тот же период начал претерпевать негативные изменения. Обобщая точки зрения этнографов, социологов, антропологов и историков (Мид М., 1988; Baumeister R., 1986; Branco K.J., Williamson J. B., 1982; Cuddy A.J.C., Norton M.I., Fiske S.T., 2005;  Hagestad G.O., Uhlenberg P., 2005; Nelson T.D., 2005),  можно выделить отдельные причины этой трансформации, которые не утрачивают своей актуальности на протяжении нескольких последних столетий:

  • увеличение темпов научно-технического прогресса, которое приводит к обесцениванию опыта прошлых поколений в глазах последующих;
  • изобретение печати и увеличение грамотности населения, что снизило значимость изустной передачи опыта и традиций;
  • введение законодательно закрепленного пенсионного возраста, ассоциированного с представлениями о снижении трудоспособности пожилого человека;
  • прогресс в медицинской сфере, приведший к увеличению продолжительности жизни и, как следствие, к увеличению экономической нагрузки на общество, обеспечивающее пенсионеров;
  • возрастная сегрегация, дифференцирующая возрастные группы в плане возможности доступа к тем или иным ресурсам, которыми располагает общество;
  • трансформация структуры семьи, приводящая к разрыву традиционных межпоколенческих связей.

 

Подводя итог главе 1, отметим, что возрастные признаки человека не могут трактоваться как исключительно биологический или психофизиологический феномен. Возраст оказывается теснейшим образом связанным с социальным статусом человека не только на ранних этапах социогенеза, но и в современном обществе. Сегодня возраст, безусловно, не является единственным или доминирующим признаком, определяющим социальный статус человека, однако очевидно, что положение людей разного возраста в иерархии общественных отношений обусловлено в том числе и местом, которое занимает их возрастная группа в структуре общества, а также функциями, которые группа выполняет. В связи с этим можно говорить о существовании особого вида социальных отношений - возрастных отношений, в которых отражаются сложившиеся в обществе практики отношения к представителям разных возрастов.

 

2. Социально-психологические аспекты проблемы возрастных отношений

 

2.1. Социологические и социально-психологические подходы к исследованию возрастных отношений

Исследования проблемы возрастных отношений сегодня являются прерогативой социологии. Ее активное изучение началось во второй половине ХХ века, когда сформировались две основные исследовательские парадигмы: стратификационная и социокультурная.

Стратификационная парадигма социологического исследования возрастных отношений опирается на идеиS.N. Eisenstadt, M.W. Railey,  А. Foner и др. Система возрастной стратификации делит людей на «старших» и «младших», причем понятие старшинства имеет не только описательное, но и статусное значение, обозначает асимметрию прав и обязанностей. В рамках теории возрастной стратификации предполагается, что возрастные группы в целом обладают различным социальным статусом, поскольку благодаря возрасту  люди различаются по таким социальным признакам, как социальная значимость деятельности, образ жизни и материальное положение (Смелзер Н., 1998). Как указывает И.С. Кон, элементами системы возрастной стратификации общества являются возрастной состав и структура населения (социально-демографический аспект), возрастная структура общественной деятельности (социально-экономический аспект) и возрастная структура общественных организаций (социально-политический аспект). На их основе формируются формальные и неформальные возрастные роли, то есть предписываемые обществом функциональные нагрузки каждого жизненного этапа, организующие «социальное расписание» жизни человека. Каждая возрастная роль сопряжена с соответствующим возрастным статусом - положением в обществе, которое человек занимает в соответствии со своим возрастом (Кон И.С., 1988).

Таким образом, оказывается, что возраст человека определяет доступность или недоступность для него тех или иных социальных функций. Между возрастными свойствами индивидов и структурой возрастной стратификации общества  существуют сложные взаимосвязи. С одной стороны, индивиды разного возраста различаются по своей способности выполнять те или иные социальные роли. С другой стороны, возрастные слои различаются по тем социальным ролям, которые должны выполнять их представители (см. рисунок 2):

Рисунок 2

Рисунок 2. Система возрастной стратификации общества (М. Майли, М. Джонсон, А. Фонер; по: Кон И.С., 1988)

Изменение любого элемента системы возрастной стратификации оказывает влияние на все остальные составляющие. Так, например, последовательное увеличение числа пожилых людей, которое наблюдается в нашей стране на протяжении последнего столетия (см. таблицу 2), с необходимостью приводит к возникновению вопроса об изменении границ пенсионного возраста с целью увеличить период активной трудовой деятельности человека и тем самым снизить экономическую нагрузку на систему социального обеспечения. Исследования аналогичной тенденции в США показало, что на фоне увеличения численности существенно (почти в полтора раза за последние полвека) возрастает экономическая зависимость пожилых людей от взрослых (Смелзер Н., 1998).

Как указывает M.W. Riley, последовательный переход человека из одного возрастного слоя в другой сопряжен со сменой нормативных предписаний, предъявляемых ему обществом, и, следовательно, с изменением его социального статуса (Railey M.W., 1986). При этом, по утверждению S.N. Eisenstadt, хронологический возраст предполагает не детальное описание социальной роли, а лишь общую канву для ролевого конструирования, формулирует основные тенденции развития (Eisenstadt S.N., 1956).

Таблица 2. Доля крупных возрастных групп населения России в годы переписей населения (по: Вишневский А.Г., 2005)

Таблица 2

 

 

 

Социокультурная парадигма социологического исследования возрастных отношенийоснована на представлении о том, что каждый конкретный человек организует свой жизненный путь посредством возрастных социальных норм и экспектаций, существующих в обществе (Neugarten B, 1968). Предполагается, что возрастные нормы и экспектации закреплены в культуре и являются отражением возрастной стратификации общества в обыденном сознании. Для обозначения такого отражения И.С. Кон предлагает использовать термин «возрастной символизм культуры», обозначающий систему представлений и образов, в которой культура воспринимает и осмысляет возрастную стратификацию общества. Возрастной символизм является подсистемой культуры и включает в себя несколько взаимосвязанных элементов:

  • нормативные критерии возраста - терминологию, обозначающую периодизацию жизненного цикла с указанием длительности и задач его этапов;
  • аскриптивные возрастные свойства - возрастные стереотипы;
  • символизацию возрастных процессов - представление о том, как происходит переход индивида из одной возрастной группы в другую;
  • возрастные субкультуры - специфические наборы признаков и ценностей, по которым представители данной возрастной группы осознают и утверждают себя в качестве «мы», отличного от остальных возрастных общностей.

И.С. Кон отмечает, что эти элементы тесно связаны с возрастной стратификацией общества: нормативные критерии возраста соответствуют стадиям жизненного цикла и структуре возрастных слоев, аскриптивные возрастные свойства являются культурно-нормативным аналогом возрастных различий и свойств возрастных классов, символизация возрастных процессов отражает реальные социально-возрастные процессы, а особенности возрастных субкультур производны от практики межвозрастных отношений (Кон И.С., 1988).

Таким образом, в рамках социокультурной парадигмы исследования возрастных отношений предполагается, что человек конструирует свое собственное развитие в соответствии с распространенными в обществе представлениями о содержании тех или иных возрастных этапов. Возраст рассматривается как основание для совокупности институционализированных или традиционных ролей, сложившихся в общественной практике применительно к разным возрастным группам.

Важно, что возрастные представления имеют не только описательный, но и нормативно-предписательный характер, закрепленный в системе возрастно-ролевых ожиданий - норм и требований социального окружения, предъявляемых к человеку, достигшему границ определенного возраста, и заключающихся в ожидании от него реализации определенного круга ролей, соответствующих данному возрасту (Панина Н.В., 1982). Соотношение реального и предписанного ролевого комплекса определяет как социальный статус индивида, так и его личностное благополучие. Под воздействием возрастно-ролевых ожиданий у  человека формируется представление об одобряемых обществом формах его поведения в прошлом, настоящем и будущем, ориентирующее и направляющее развитие. При этом культура транслирует не сами по себе роли, а целые сценарии, в которых содержится пакет соответствующих ролей (Яковенко И.Г., 2006), в нашем случае возрастных.

В рамках социокультурной парадигмы исследования возрастных отношений утверждается, что специфика возрастных отношений отражается в структуре языковых конструктов через название возрастных этапов, обеспечивающих воспроизведение возрастных границ. Название социальной группы часто предшествует ее реальному конструированию и структурированию отношений к ней (Ильин В. И., 1996; Saporta S., 1991), а также самоотношению представителей группы (Savundranayagam M. Y., Ryan Е.В., 2008). Как указывает Н.В. Крючкова, концепты возраста (детство, отрочество, молодость, зрелость, старость) принадлежат к числу базовых концептов в картине мира социума и обладают значительным оценочным потенциалом (Крючкова Н.В. 2006). Согласно результатам лингвистических исследований (Крючкова Н.В., 2006; Рудакова О.И., 2007), в современной европейской культуре устойчиво закрепился оценочный континуум «молодость - старость», причем первый полюс сопровождается позитивными коннотациями (красота, здоровье, энергичность, перспективность и т.д.), а второй - негативными (болезнь, беспомощность, слабоумие и т.д.). Аналогичные оценочные континуумы существуют и в других культурах. Например, в языке индейцев намбиквара есть слово со значением «молодой и красивый» и другое слово, которое обозначает «старый и уродливый» (Пайнс Э., Маслач К., 2001). Однако, как свидетельствуют антропологические и лингвистические данные, этот  континуум не является культурно и исторически-универсальным феноменом.

Так, М.Э. Елютина показывает, что этимология слова «старость» в европейских языках не сопряжена исключительно с  негативными коннотациями. В русском языке она восходит к славянскому «старый» - «крепкий». В английском языке словом «ageing» обозначается одновременно и «старение», и «взросление». Немецкое «alter» (старость) тесно связано с «eltern» - «родители» (Елютина М. Э., 1998). Концепт «детства» в русском языке, напротив, вопреки ожиданиями оказывается этимилогически окрашенным отрицательными коннотациями. В частности, как показывает В.В. Абраменкова, этимология слова «ребенок» восходит к слову «раб» (Абраменкова В.В., 2008).

Оценочный потенциал возрастных концептов проявляется в определениях более дробных этапов жизненного пути человека, характерных для конкретной общности,  отражая не только модальность оценок этих этапов, но также и их статус в структуре возрастных отношений. Например,  поморы русского севера, в общности которых возраст являлся основным критерием при дележе добычи,  называли детей «зуйками», по аналогии с птицами, питающимися отбросами (Тюгашев Е.А., Попкова Т.В., 2003). Слово «отрок» в праславянских языках буквально означает «не имеющий права говорить», то есть не имеющий права участвовать в принятии важных для семьи или общины решений (Толстых А.В., 1988). Таким образом, слова, используемые для обозначения возрастов, отражают не только календарные сроки жизни людей, но и связанные с ними роли и социальные статусы.

Необходимо отметить, что социологический анализ проблемы возрастных отношений оказывается крайне важным для понимания социально-психологической сущности возрастных отношений, поскольку, как известно, содержание социально-типических черт личности человека формируется именно на макроуровне. Социальные нормы и ожидания создаются именно в  больших устойчивых социальных группах и позже «доводятся» до конкретного человека в процессе социализации и освоения им разнообразных социальных ролей (Дилигенский Г. Г., 1994). Поэтому социологический анализ возрастных отношений дает определенный «ключ» к пониманию социально-психологических аспектов этой проблемы.

Прежде всего, социологические исследования дают основания обращаться к проблематике взаимодействия больших социальных групп при определении места исследований возрастных отношений в структуре социально-психологического знания, поскольку в противном случае категория возраста, используемая в качестве критерия данного вида отношений, будет трактоваться исключительно в биологизаторско-онтогенетическом ключе.

Другим важным с социально-психологической точки зрения моментом является обращение социологии к проблеме отражения возрастных отношений в обыденном сознании. Известно, что содержание обыденного сознания общее для всех людей, принадлежащих к одной культуре, и именно этим и определяется возможность существования общества. Содержание обыденного сознания стереотипизировано, что позволяет конкретному человеку в ходе социализации приобретать «проверенные» и удобные схемы интерпретации социальных отношений (Улыбина Е.В., 2001). Мы разделяем позицию, согласно которой любые межгрупповые отношения существуют прежде всего на уровне социальной  перцепции как действие социальных стереотипов (Шихирев П.Н., 1999), причем любая большая социальная группа в данном контексте является не набором людей, а определенным социальным отношением (Качанов Ю.Л., Шматко Н.А., 1996). Следовательно, одним из приоритетных направлений социально-психологических исследований возрастных отношений становится изучение авто- и гетеро- возрастных стереотипов, регулирующих их течение.

Помимо этого, огромное значение имеет сформулированное в социологии представление о том, что возрастные отношения представляют собой отношения между возрастными группами как элементами социальной системы. В этой связи нам представляется, что вопрос о «горизонтальном» характере (Г.М. Андреева, 2008) отношений между возрастными группами является дискуссионным. Опираясь на идеи о возрастной стратификации общества и возрастном символизме культуры, можно анализировать взаимоотношения возрастных групп не только «по горизонтали», но и «по вертикали», в аспекте их доминирования-подчинения.

Однако приходится признать, что отечественные социально-психологические исследования, претендующие на изучение проблем возрастных отношений, преимущественно основываются на онтогнетически-оринатированных теоретических позициях. Они концентрируются, прежде всего, вокруг психолого-педагогической проблемы организации разновозрастного общения детей в учебной или досуговой деятельности и базируются на том, что  фактическая разновозрастность существует и внутри возрастных этапов (Попова С.В., 2008). В этих исследованиях показана положительная роль разновозрастного взаимодействия  для воспитания и обучения детей дошкольного (Давидчук А.Н., 2000; Захарова О.Л., 2006; Комлик Л.Ю., 2006) и школьного (Доронова Т.Н., Щур В.Г., Якобсон С.Г., 1989; Киселева Е.Н., 1995; Остапенко А.А., 2005; Попов М.А., 1983; Соловьев О.В., 1997; Хомик В.С., 1988) возраста. Выявлено, что разновозрастное общение выполняет ряд важнейших функций, таких как расширение социальных связей и  ролевого репертуара, «социальное закаливание», идентификация со старшими как основа взросления, формирование чувства значимости и реализация ответственности (Дымов Е.И., 1980; Киселева Е.Н., 1995). Однако в данных исследованиях, на наш взгляд, раскрывается только проявление проблемы возрастных отношений в межличностном общении в контексте одновозрастного (ин-группового) взаимодействия, что не в полной мере соответствует нашим теоретическим взглядам на сущность возраста как регулятора человеческого взаимодействия. То же самое можно сказать и о подходе А.Б. Афанасьева, определяющего межвозрастное взаимодействие как процесс одновременного взаимного влияния субъектов разного возраста в деятельности и общении (Афанасьев А.Б., 2008).

В то же время, необходимо отметить несколько исследований, в которых возрастные отношения косвенно рассматриваются в интересующем нас контексте. Это, прежде всего, работы, посвященные акмеологической проблематике (Белугина Е.В., 2003; Солдатова Е.Л., 2007), в которых возрастные кризисы взрослости рассматриваются в связи с возрастно-ролевыми ожиданиями, предъявляемым к взрослым как особой возрастной группе, а также со стереотипизацией восприятия и самовосприятия этой группы. Межличностный уровень проблемы возрастных отношений на материале внутрисемейного взаимодействия затрагивается в работе Е.А. Петровой, в которой формулируется понятие «межпоколенных отношений». Понимая поколение как специфическую общность людей, объединенных границами возраста, изменение и развитие которых детерминируется возрастными, социальными и историческими причинами, то есть как возрастную группу, рассмотренную в конкретных исторических условиях, автор рассматривает межпоколенные отношения как вид межличностных отношений, предполагающий взаимосвязь и взаимодействие субъектов, принадлежащих к разным поколениям (Петрова Т.А., 2008).

Тем не менее, на наш взгляд, обозначенные выше исследования раскрывают лишь частные аспекты проблемы возрастных отношений, и их недостаточно для описания сущности данного явления как в теоретическом, так и в эмпирическом плане. Поэтому в данной работе мы предлагаем рассматривать возрастные отношения в более широкой трактовке.  Возрастные отношения понимаются нами как вид социальных отношений, функция положения той или иной возрастной группы в системе  отношений с другими группами.

С нашей точки зрения, ключевым моментом для понимания социально-психологической сущности возрастных отношений является понятие возрастной идентичности. Учитывая, что возрастная группа - это символическое, а не реальное объединение людей, можно говорить о том, что именно возрастная идентичность объединяет личность и ту возрастную группу, нормы и правила поведения которой она разделяет. Кроме того, понятие возрастной идентичности позволяет выделить именно возрастную проблематику из широкого контекста разнообразных социальных отношений. В данной работе мы исходим из предположения о том, что критерием, отличающим возрастные отношения от других видов отношений в реальном взаимодействии людей, является актуализация возрастной идентичности его участников.

Возрастная идентичность понимается нами как компонент социальной идентичности личности, который отражает субъективно разделяемую принадлежность к той или иной возрастной группе. Она является одним из компонентов социальной идентичности личности и включена в ее структуру наряду с другими компонентами: гендерным, этническим, национальным, религиозным, социально-экономическим и т.д. В нашем предыдущем исследовании было показано, что возрастные идентификации актуальны в структуре социальной идентичности в детстве (4,56 % от общего количества самоописаний) и особенно подростковом возрасте (6,38 %), в период взрослости их значимость существенно снижается (0,69 %) и вновь возрастает в пожилом возрасте  (4,98 %)[4] (Микляева А.В., Румянцева П.В., 2009). На основании этих данных мы можем предположить, что проблематика возрастных отношений актуальна в большей степени для подростков и пожилых людей, а для взрослых она, напротив, не слишком значима.

Однако содержание социальной идентичности личности определяется не только набором больших социальных групп, с которыми идентифицирует себя человек, но и их субъективной иерархией. Результаты наших предыдущих исследований показали, что эта иерархия нестабильна и опосредуется  особенностями конкретных ситуаций социального взаимодействия человека (Микляева А.В., Румянцева П.В., 2008). Различные компоненты социальной идентичности могут актуализироваться под воздействием изменений социальной ситуации, отражая эти изменения. Актуализировавшиеся компоненты социальной идентичности играют наиболее существенную роль в регуляции социального поведения личности, в то время как остальные компоненты отходят на второй план, и участие связанных с ними норм и ценностей в регуляции социального поведения сокращается. В частности, в исследовании W. van Rijswijk и N. Ellemers было выявлено, что в том случае, если социальная группа может быть категоризирована по нескольким основаниям, люди могут приписывать ей различающиеся, и даже прямо противоположные черты в зависимости от актуального для них в данный момент сравнительного контекста (van Rijswijk W., Ellemers N., 2002). При этом отдельные компоненты социальной идентичности являются «кросситуативными», то есть актуализируются в широком диапазоне социальных ситуаций, а другие - «периферийными» (Kelly G., 1955).

Проведенные нами ранее исследования позволяют с большой долей уверенности предполагать, что возрастная идентичность относится к «кросситуативным» компонентам социальной идентичности, поскольку она остается актуальной на всех этапах жизненного пути человека, а также не теряет актуальности даже в тех ситуациях, когда спектр социальных идентификаций резко сокращается (Микляева А.В., Румянцева П.В., 2008). В ходе анализа результатов проективного интервью,  проведенного с 69 испытуемыми в возрасте от 17 до 67 лет, были выявлены приоритетные сферы актуализации возрастной идентичности личности (см. рисунок  3). Оказалось, что возрастная идентичность актуализируется преимущественно в ситуациях ролевого взаимодействия. В межличностном взаимодействии актуализация возрастной идентичности происходит, прежде всего, в рамках внутрисемейного межпоколенческого общения.

Рисунок 3

Рисунок  3. Сферы жизнедеятельности, в которых происходит актуализация возрастной идентичности (по результатам проективного интервью, проанализировано 263 ответа)[5]

Более чем в половине случаев актуализация возрастной идентичности оказывается связанной с несоответствием поведения партнера по взаимодействию нормативным предписаниям, существующим в культуре (53,54 %). Например, так происходит, когда молодой человек не уступает место в транспорте пожилому, взрослый человек обращается за помощью к своим родителям, пожилой человек собирается развестись и создать новую семью и т.д. Треть ситуаций, связанных с актуализацией возрастной идентичности, касается нарушения возрастных цензов на покупку алкоголя, просмотр кинофильмов и т.д. (34,45 %). Значительно реже возрастная идентичность актуализируется в ситуациях трансляции опыта (7,02 %), а также при решении бытовых или профессиональных вопросов, для которых необходим жизненный опыт (4,99 %).

Таким образом, мы можем утверждать, что возрастные отношения принизывают все сферы жизнедеятельности человека. Прежде всего, они функционируют в тех сферах взаимодействия людей, которые предполагают ролевое общение, характеризующееся, как известно, низким уровнем индивидуализации партнера. По всей вероятности, здесь возрастные характеристики человека, которые являются одним из наиболее ярких социально-демографических признаков, выступают в качестве важнейшего ориентира в социально-перцептивных процессах, снижая так называемую «контекстную неуверенность» (Hogg M.A., 2000) его партнера по общению. С другой стороны, возрастные отношения естественным образом оказываются актуальными в тех ситуациях, одним из принципов организации взаимодействия в которых является возрастной принцип: в семейной сфере, сфере профессионального взаимодействия, где карьерные ступени зачастую связаны с возрастом, в сфере педагогического взаимодействия.

2.2. Возрастные группы как субъекты социальных отношений

Современными социально-психологическими исследованиями показано, что возраст является одной из категорий, дифференцирующих социальные группы в обыденном сознании (Ширков Ю.Э., 2009). Однако долгое время возрастные группы считались предметом изучения смежных с психологией наук, прежде всего, социологии и демографии. Сегодня в связи с появлением новых парадигм гуманитарного мышления возрастные группы привлекают внимание не только социологов и демографов, но и социальных психологов. Н.Н. Богомолова., А.И. Донцов и Т.В. Фоломеева  в своей статье, посвященной большим социальным группам, указывают, что возрастные признаки могут использоваться для дифференциации больших социальных групп наряду с этническими, гендерными, территориальными, религиозными и т.д. (Богомолова Н.Н., Донцов А.И., Фоломеева Т.В., 2002). Понятие «возрастная группа» появилось в 5-м издании классического учебника по социальной психологии Г.М. Андреевой, где она понимается как разновидность больших социальных групп, наряду с гендерными и этническими группами, социальными классами (Г.М. Андреева, 2008).

Г.М. Андреева указывает, что социально-психологические исследования возрастных групп на сегодняшний день довольно фрагментарны, и анализ их характеристик, как правило, дается при изучении процессов социализации (Г.М. Андреева, 2008). По нашим наблюдениям, такой анализ часто осуществляется в тесной связи с изучением закономерностей онтогенеза. На наш взгляд, именно в этом кроется существенная методологическая трудность, связанная с исследованием возрастных групп. Она уходит своими корнями в многозначность категории «возраст». С одной стороны, возраст - это индивидная особенность человека, которая характеризует онтогенетически обусловленные закономерности его развития. С другой стороны, возраст - это набор нормативно-ролевых характеристик, производных от системы разделения труда и социальной структуры общества, который определяет обязательность и доступность различных форм социальной активности для людей того или иного хронологического возраста. В отличие от терминологически разграниченных «пола» и «гендера», применительно к возрастной проблематике оба обозначенных аспекта обозначаются одним и тем же словом, что вносит определенную путаницу в исходные исследовательские позиции.

Нам представляется, что в основу анализа феномена «возрастная группа» целесообразно положить второй из обозначенных выше подходов к категории «возраст». Такой подход позволяет придать феномену возраста, а, следовательно, и возрастных групп, собственно социально-психологическое звучание. Появляется возможность рассматривать возрастные группы в качестве субъектов социальной жизни,  занимающих определенное место в системе общественных отношений и обладающих определенным набором социальных ролей и статусов.

Определение возрастной группы в социальной психологии впервые было сформулировано в 1960-х гг. Р. Gulliver для обозначения организации, которая основана на хронологическом и/или условном возрасте своих членов, имеет специфическую структуру и функции, а также знаковые средства, которые осмысляются и символизируются культурой (Gulliver Р., 1968). Представляется, что слово «организация» не вполне уместно в данном определении, поскольку, как известно, одним из признаков большой социальной группы является отсутствие явно выраженной структуры при наличии символических (не личных) отношений внутри группы (Богомолова Н.Н., Донцов А.И., Фоломеева Т.В., 2002).

В нашем исследовании возрастная группа рассматривается как разновидность условной большой социальной группы. Под возрастной группой понимается общность, сложившаяся в ходе культурно-исторического развития общества, объединяющая людей, находящихся на одном этапе жизненного пути (детство, молодость, взрослость, старость) и разделяющих в силу этого  сходные представления о возрастном устройстве общества, выступающие регуляторами их поведения в ситуациях возрастного взаимодействия. Опираясь на положение о целостности субъекта (в нашем случае группового - возрастной группы) как основании для системности его психологических качеств (Брушлинский А.В., 1994), мы можем рассматривать людей того или иного возраста не просто как представителей разных возрастных групп, но как носителей набора  групповых психологических свойств, которые они реализуют в повседневном взаимодействии с другими людьми.

Необходимо отметить, что в психологических исследованиях, посвященных проблеме межвозрастных отношений, в качестве синонима понятия «возрастная группа» довольно произвольно используются такие термины, как «поколение», «возрастная страта», «возрастной класс», «возрастная когорта», «возрастная степень». Тем не менее, нам представляется, что для обозначения возрастной общности как субъекта межвозрастных отношений наиболее удачным является именно понятие возрастной группы.

Во-первых, это связано с тем, что понятие социальной группы, в отличие от перечисленных выше, является традиционным для психологии, что позволяет определить место феномена межвозрастных отношений в структуре уже имеющегося научного психологического знания. Отнесение возрастных общностей к категории социальных групп делает правомерным рассмотрение межвозрастного взаимодействия в качестве разновидности межгруппового взаимодействия, которая имеет свою специфику, отличающую ее от других видов социального взаимодействия людей.

И, во-вторых, необходимо отметить, что каждое из перечисленных выше понятий используется в смежных с психологией науках, где имеет свое, строго ограниченное значение.

Так, например, понятие возрастной страты характерно для социологических исследований. Опираясь на общепринятое определение социальной страты, мы можем определить возрастную страту (от лат. stratum - слой, пласт) как социальную группу, которая объединяет людей, находящихся на одном этапе жизненного пути, и противопоставляет другим группам, выделенным на этом же основании, по признаку социального статуса. Это понятие отражает существующее на макросоциальном уровне возрастное устройство, подчеркивая статусное неравенство представителей различных возрастов. Однако, стратификационный подход не является единственным в науках, изучающих большие социальные группы, и, следовательно, понятие возрастной страты отражает только один из аспектов реальности их существования. Кроме того, судя по определению, объектами и субъектами стратификации являются социальные группы, и, в частности, возрастные группы. Следовательно, «возрастная группа» первична по отношению к «возрастной страте».

Термин «возрастная когорта» (от лат. cohors, букв. «огороженное место») используется преимущественно в демографии. С его помощью определяется совокупность индивидов, имеющих близкий хронологический возраст, причем чаще всего используются так называемые пятилетние возрастные когорты, членящие жизненный путь человека на 5-летние этапы. Принципиальное различие понятий «возрастная когорта» и «возрастная группа» связано с тем, что возрастные когороты, характеризующие демографическую структуру общества, выделяются формально, и их границы определяются математически на основе выбранного временного интервала. То есть в одну возрастную когорту попадают люди, родившиеся в определенном году (или нескольких годах). Такой подход полностью игнорирует проблему личностного осмысления жизненного пути и ассимиляции (осознанной или неосознаваемой) конкретным человеком факта свой принадлежности к возрастной общности, которая, очевидно, является необходимым условием для реализации человеком элементов групповой психологии в реальном социальном взаимодействии. Поэтому рассматривать возрастную когорту в качестве субъекта социального взаимодействия нам представляется не вполне правомерным.

Понятие «возрастная степень» чаще всего встречается в работах антропологов, где оно применяется для обозначения деления жизненного пути индивида в движении от младенчества к старости, которая образует иерархию возрастных статусов индивида, приобретаемых в ритуалах перехода (Тюгашев Е.А., Попкова Т.В., 2003).Точно также анторологическим является и понятие возрастного класса, которое используется для обозначения половозрастного разделения труда в общностях, находящихся на этапе родового строя (Бочаров В.В., 2001). Учитывая, что межвозрастные отношения в современном социуме коренным образом отличаются от тех, которые существуют в традициционном обществе (хотя бы потому, что деление на возрастные группы сегодня не является единственным и наиболее значимым основанием для социальной стратификации), можно констатировать, что данные понятия в социально-психологическом исследовании могут применяться только с большой долей допущения. Отдельно стоит обратить внимание и на тот факт, что для определения «возрастных степеней» и «возрастных классов» принципиально важными являются ритуалы перехода, утраченные (или крайне завуалированные) в современной культуре. Если в традиционных обществах принадлежность человека к тому или иному возрастному классу определялась самой общностью, то сегодня принадлежность к возрастной группе в значительно большей степени зависит от особенностей возрастной идентификации самого человека. Таким образом, границы возрастных групп, как и многих других больших социальных групп, оказываются, в отличие от возрастных классов и возрастных степеней, размытыми.

Понятие «поколение» может использоваться в различных контекстах. Древнейшим является его биологически-генетическое толкование, согласно которому поколение (в генеалогическом смысле) может рассматриваться как звено или ступень в цепи происхождения от общего предка. В 19 веке в научный обиход вошла трактовка поколения, выводящая использование этого термина на макросоциальный уровень, благодаря которой поколение стало пониматься как общность сверстников. Социологический энциклопедический словарь, в частности, предлагает рассматривать поколение (в одном из значений этого термина) как совокупность близких по возрасту индивидов, социальная и идейно-политическая ориентация которых формируется под влиянием определенного исторического периода времени, имеющего свои специфические характеристики (Социологический энциклопедический словарь, 1998). При этом акцент может быть сделан на возрастные совпадения представителей одного поколения («По-настоящему совпадаешь только со сверстником. Современник и сверстник - это разные вещи: в истории их давно следует разграничивать, различая единство возраста и единство времени... будь современники сверстниками, не было бы исторического развития».  Ортега-и-Гассет Х., 2000, с. 260) или же, напротив, на сходство социально-исторических условий жизни («Эта символическая общность не имеет четких хронологических границ. Чем значительнее историческое событие, тем шире хронологические рамки его влияния» (Кон И.С., 1967, с. 110)).

Нам представляется, что коренные различия понятий «возрастная группа» и «поколение» лежат в степени значимости конкретных социально-исторических событий для определения специфических особенностей соответствующих общностей. Отличительные особенности поколения коренятся в сходстве жизненного опыта людей, их участии в одних и тех же социальных и исторических событиях (отсюда названия «перестроечное поколение», «поколение оттепели» и т.д.), в то время как характеристики возрастных групп складываются столетиями и являются относительно устойчивыми. При этом представители одного и то же поколения, с течением времени последовательно проходя через возрастные слои, благодаря проницаемости возрастных границ могут идентифицироваться с различными возрастными группами, оставаясь вместе с тем «людьми своего поколения». В целом, оказывается, что понятия «возрастная группа» и «поколение» совпадают лишь частично.

Таким образом, основным термином для обозначения субъекта возрастных отношений в нашей работе является «возрастная группа», и смежные с ним термины используются в тексте не в строгом научном смысле, а в широкой трактовке, исключительно для стилистической корректировки отдельных фрагментов текста. Возрастная группа рассматривается нами в качестве группового субъекта социальных отношений, вступающего во взаимодействие с другими возрастными группами, а также наделяющего определенными психологическими свойствами своих представителей - конкретных людей, субъектов межличностных отношений. Она обладает всеми признаками больших социальных групп (Богомолова Н. Н., Донцов А. И., Фоломеева Т. В., 2002): объединяется символическими отношениями членов, противопоставлением одних возрастных групп другим по принципу «мы» и «они»,  наличием нормативного влияния на членов группы, причем содержание возрастных норм воспринимается обыденным сознанием как «естественное положение дел».

В современной социальной психологии выделяется несколько параметров для анализа больших социальных групп, которые можно применить и к возрастным группам. В их число входят, прежде всего, статус группы, представления об устойчивости и легитимности существующей системы статусов, а также характеристики групповых границ.

Статус группы определен ее местом в системе социальной стратификации и обусловлен доступностью для ее представителей разнообразных материальных и духовных ресурсов, а также объемом доступных прав и обязанностей. В рамках теории социальной идентичности принято считать, что членство в низкостатусных социальных группах сопровождается стремлением ее членов покинуть свою группу и присоединиться к более высоко оцениваемой или же сделать свою группу более позитивно воспринимаемой (Tajfel H., Turner J., 1979). Это приводит либо к поиску новых оснований для социальной идентификации, либо к усилению актуальной идентификации с низкостатусной социальной группой. Напротив, для членства в высокостатусной социальной группе, как правило, не характерны выраженные идентификации с группой (Turner K. L., Brown C. S., 2007).

По всей вероятности, именно этим и объясняется констатируемое сегодня социологами и культурологами явление «итерации» - тенденции воспроизводить тот модус развития, который характерен для самой высокостатусной возрастной группы, которая позволяет человеку выходить из-под власти субстанционального времени (Чеботарева Е.Э., 2002), позволяя поддерживать позитивное самоотношение. В параграфе 2.3 будет показано, что в современной российской действительности подобным доминирующим модусом развития является «взрослость». Отметим, что итерация возможна только благодаря размытости границ возрастных групп, отсутствию однозначных социальных и личностных ориентиров для возрастных идентификаций, в силу чего  сама возможность существования возрастных групп обусловлена, прежде всего, актуальными возрастными идентификациями составляющих их людей.

Устойчивость существующей системы  статусов характеризует меру, в которой позиции группы в системе социальных отношений считаются изменяемыми. Легитимность определяется как степень, в которой статусная структура принимается в качестве законной. Результаты, представленные в параграфе 1.2, свидетельствующие, в частности, о широком распространении в обыденном сознании представлений о телесной (физической) обусловленности возрастных ролей человека и связанных с ними статусов, позволяют нам предполагать, что существующая система возрастной стратификации воспринимается как должное, «прирожденное», само собой разумеющееся положение дел. В обыденном сознании возрастные статусы обладают достаточно высокой степенью устойчивости, считаются правомерными, что, по всей вероятности, способствует успешности возрастных идентификаций на различных этапах жизненного пути.

Проницаемость границ показывает, в какой мере члены группы могут покинуть ее и присоединиться к другой социальной группе. При этом характеристика проницаемости несет в себе двойственный смысл. С одной стороны, проницаемость групповых границ может создавать возможности для членов низкостатусных групп повысить свое социальное положение, но в то же время являться угрозой сохранения группового членства для представителей доминирующей группы. На наш взгляд, проницаемость границ возрастных групп является важнейшей особенностью, отличающей их от других больших социальных групп. В случае с возрастными группами проницаемость границ не просто допустима или возможна, но обязательна и обусловлена закономерностями развития. В отличие от гендерных, этнических, национальных, религиозных и т.д. групп, с которыми человек может при определенном стечении обстоятельств идентифицироваться «раз и навсегда», возрастные группы, с которыми идентифицируется человек, в течение жизни последовательно и с необходимостью сменяют друг друга, и человек «вынужден» побывать представителем всех возрастных групп. Исключение составляет группа «пожилых людей», для представителей которой в силу этого зачастую характерны негативные возрастные идентификации.

2.3. Отражение возрастной дифференциации и стратификации общества в обыденном сознании

В контексте обозначенных в разделах 2.1 и 2.2 теоретических представлений о сущности возрастных отношений нами была предпринята попытка изучить репрезентацию возрастной структуры современного российского общества в обыденном сознании. В данном исследовании мы отталкивались от представления о том, что наиболее общими маркерами субъективно отражаемой возрастной структуры общества  являются границы возрастных этапов, определяющие принадлежность человека к той или иной возрастной группе. Основным методом исследования  являлся метод анкетирования, статистическая обработка проводилась с использованием критериального анализа (критерий Манна-Уитни, угловое преобразование Фишера). В исследовании приняли участие 143 молодых человека в возрасте 15-17 лет, 207 взрослых людей в возрасте 27-45 лет и 187 пожилых людей в возрасте старше 65 лет (всего 537 человек).

Полученные результаты позволяют утверждать, что возрастная структура общества представлена в обыденном сознании четырьмя инвариантными возрастными группами: детской, подростковой, взрослой и группой пожилых людей. Минимальное количество возрастных групп, выделенное испытуемыми - 3, максимальное - 9, однако перечисленные выше группы встречаются более чем в  90 % случаев.       Усреднение возрастных границ, предложенных испытуемыми для инвариантных возрастных групп, показало, что в обыденном сознании детство заканчивается в 12,0 лет и сменяется подростковым возрастом, который длится до 20,3 лет. Затем начинается период взрослости, на смену которому в 59,7 лет приходит старость. Наши данные во многом совпадают с результатам, полученными А. Г. Левинсоном несколько лет назад (Левинсон А.Г., 2005), что позволяет, с одной стороны, считать их достоверными, и, с другой стороны, иллюстрирует устойчивый характер возрастных представлений больших социальных общностей.          Полученные данные свидетельствуют о том, что границы возрастных этапов, представленные в обыденном сознании, практически полностью повторяют общенаучную периодизацию жизненного пути. Более того, в нем находит отражение  и отмечаемое сегодня многими психологами удлинение подросткового периода, расширение его временных рамок (Кле М., 1991; Ремшмидт Х., 1994).

Интересно, что больше всех возрастных групп выделили подростки (среднее значение - 5,02). Различия с аналогичными показателями, полученными в выборках взрослых (4,20) и пожилых (4,15) людей, оказались статистически значимыми (критерий Манна-Уитни, ?<0,01). Чаще других подростки упоминают дополнительно такие возрастные группы, как «молодежь» (43,1 %) и «юношество» (33,4%). В выборке пожилых наиболее часто встречающейся дополнительной категорией оказалась «зрелые люди» (18,4 %). В выборке взрослых ни одна из дополнительных к четырем указанным выше группам не встретилась более чем у 8 % испытуемых. Полученные различия могут объясняться попытками представителей возрастных групп, занимающих относительно низкое положение в системе возрастной стратификации общества, «проложить мостики» в приоритетную возрастную группу, показать взаимосвязь своей возрастной группы с ней. Если подростки могут приблизиться к статусу взрослого, отождествляя себя с «молодыми людьми», пожилые люди стараются удержаться в статусе взрослого за счет включения в субъективную периодизацию жизненного пути категории «зрелость». Результаты кластерного анализа показали, что категории «зрелость» и «молодость» в сознании испытуемых семантически  ближе «взрослости», нежели «детству», куда включаются «младенчество» и «отрочество», и старости, связанной с «дряхлостью».

Полученные результаты детализировались с помощью сопоставления данных, полученных в каждой из трех исследуемых выборок (см. таблицу 3).

Таблица 3. Усредненные границы инвариантных возрастных этапов жизни, полученные в выборах подростков, взрослых и пожилых людей

Таблица 3

Значимых различий между исследуемыми выборками в связи с верхней возрастной границей детства выявлено не было. И подростки, и взрослые, и пожилые люди в среднем связывают окончание детства и начало подросткового возраста с 12-летним возрастом. Однако по показателям  возрастных границ остальных этапов жизненного пути между выборками были обнаружены статистически достоверные расхождения. Так, в частности, в сознании пожилых людей взрослость начинается позже, нежели в сознании подростков и взрослых  (?<0,05).  Кроме того, пожилые наряду со взрослыми «отодвигают» границы старости на несколько лет, в сравнении с подростками (?<0,01 и ?<0,05 соответственно). Аналогичные данные были получены и А.Г. Левинсоном, который показал, что субъективные границы старости отодвигаются человеком по мере приближения к ним (см. рисунок 4), а также E. Sherman и L. G. Schiffman в исследованиях возрастных представлений американцев (Sherman E., Schiffman L. G., 1991).

Рисунок 4

 

 

Рисунок 4. Распределение ответов испытуемых различных возрастов при ответе на вопрос: «Когда начинается старость: до 50 лет или после 65 лет?» (по: Левинсон А.Г., 2005)

 

Все эти результаты позволяют эмпирически проиллюстрировать существование в современном российском обществе явления итерации.

На основе анализа полученных данных мы можем заключить, что в процессах репрезентации возрастной структуры общества в обыденном сознании существенную роль играют социальные маркеры возрастных изменений. Так, подростки в качестве переходного этапа достоверно чаще, чем пожилые люди, отмечают возраст окончания школы (?<0,05) а пожилые люди - пенсионный возраст в соответствии с полом (?<0,05).

Необходимо отметить, что именно в выборке пожилых людей наблюдается  выраженный внутриличностный конфликт, связанный с идентификацией со своей возрастной группой. 32,8 % опрошенных пожилых людей отнесли себя к категории «взрослые люди» (вывод был сделан на основе соотношения их представления о границах возрастных этапов жизненного пути личности и хронологического возраста), в то время как в выборках подростков и взрослых несовпадения составили 12,3 % и 0,4 % соответственно. Эти данные во многом соответствуют результатам, полученным зарубежными социальными психологами, которые показали, что пожилые люди испытывают наибольшие трудности в процессе идентификации со своей возрастной группой в связи с тем, что, в отличие от молодых людей, они не имеют возможности попасть в наиболее высокостатусную возрастную группу (Garstka T.A.,  Schmitt M.T., 2004).

Таким образом, по результатам нашего исследования мы можем утверждать, что:

  • возрастная структура общества представлена в обыденном сознании четырьмя инвариантными группами - детской, подростковой, взрослой и группой пожилых людей, причем возрастные границы этих групп практически полностью повторяют общенаучную периодизацию жизненного пути;
  • в процессах репрезентации возрастной структуры общества в обыденном сознании существенную роль играют социальные маркеры возрастных изменений, демонстрирующие изменения возрастного статуса личности;
  • отражение возрастной дифференциации общества испытуемыми, принадлежащими к разным возрастным группам, позволяет эмпирически проследить явление итерации, которое заключается в расширении возрастных границ доминирующего модуса жизненного пути - «взрослости», в том числе за счет введения в периодизацию дополнительных возрастных категорий, семантически связанных с ней; при этом в выборке пожилых людей, в отличие от подростковой и взрослой групп, наблюдается выраженный внутриличностный конфликт, связанный с идентификацией со своей возрастной группой, что свидетельствует о большей выраженности тенденции к итерации в данной группе, в сравнении с подростковой.

На основании данных, описанных в этом параграфе, в своих исследованиях мы ориентируемся на отраженные в нем границы возрастных групп при дифференциации выборок на возрастные группы «детей», «подростков», «взрослых» и «пожилых людей».

В завершение второй главы еще раз отметим, что возрастные отношения понимаются нами как вид социальных отношений, функция положения той или иной возрастной группы в системе  возрастной стратификации общества. Субъектами возрастных отношений выступают возрастные группы, к числу которых, судя по нашим эмпирическим данным, в современном российском обществе относятся группы «детей», «подростков», «взрослых» и «пожилых людей». Отличительным признаком, дифференцирующим их от других видов социальных отношений в реальном взаимодействии людей, является актуализация возрастной идентичности субъектов, представляющей собой результат идентификации с той или иной возрастной группой. Субъективно отражаемое субъектами взаимодействия статусное неравноправие возрастных групп является предпосылкой возрастной дискриминации.

 

3. Социально-психологические аспекты проблемы возрастной дискриминации

 

3.1. Место категории «дискриминация» в ряду социально-психологических терминов

Термин «дискриминация» происходит от латинского discriminatio («различение»). Согласно Словарю  С.И. Ожегова, дискриминацию можно определить как ограничение в правах, лишение равноправия. «Современный толковый словарь русского языка» трактует это понятие как намеренное ограничение или лишение прав, преимуществ каких-либо лиц, организаций или государств по признакам расы, национальности, государственной принадлежности, имущественного положения, политических или религиозных убеждений и т.п. (Ефремова Т. Ф., 2006).

Как видно, традиционно дискриминация трактуется в терминах действия или поведения, причем не только на лексико-семантическом уровне, но и в научшых исследованиях данного феномена. Например, Э. Гидденс предлагает рассматривать дискриминацию как действия, закрывающие членам определенной группы доступ к ресурсам или источникам дохода, доступным для остальных (Гидденс Э., 1999). Аналогичный подход предлагает и Н. Смелзер, понимающий под дискриминацией  несправедливое обращение с членами групп меньшинств (Смелзер Н., 1991).

Из приведенных выше словарных определений дискриминации становится очевидным, что сущность этого явления коренится во взаимодействии социальных общностей и, по сути, представляет собой проблему межгрупповых отношений. В ее основе лежит установление различий между собственной и чужой группами, нередко приобретающее ярко выраженную оценочную окраску (Платонов Ю.П., 2000), негативно пристрастное отношение  к членам чужой группы (Семечкин Н., 2004).

Природа этих негативных оценок аут-групп неоднозначна. С одной стороны, в рамках теории социальной идентичности показано, что дискриминация возникает благодаря факту идентификации со своей социальной группой, сопровождающемуся установлением позитивного отношения к ней и повышением враждебности к «чужим» группам, что делает ее универсальным феноменом межгрупповых отношений (Tajfel H., Turner J., 1979). С другой стороны, исследования, базирующиеся на деятельностно-психологическом подходе, констатируют, что при наличии совместной деятельности межгрупповая дифференциация «своей» и «чужих» групп может не приводить к проявлению враждебности в реальном взаимодействии (Агеев В.С., 1983). Однако данные выводы сделаны на основе результатов эмпирических исследований отношений между малыми группами.

Говоря в контексте проблемы дискриминации об отношениях между большими социальными группами, к числу которых относятся возрастные группы, мы не можем не обратить внимания на позицию Ю.Л.  Качанова и Н.А. Шматко, которые совершенно справедливо отмечают, что такие социальные группы, будучи символическими объединениями людей, существуют исключительно как отношения с другими группами (Качанов Ю.Л., Шматко Н.А., 1996). Важнейшим условием существования больших социальных групп является общность этих отношений для их членов, основанная на механизмах социальной идентификации. Эта общность достигается стереотипизацией образов собственной группы и аут-групп, которая обусловливает модальность отношения между ними (Hogg М., Williams K., 2000). Это позволяет рассматривать стереотипизацию социальных групп в качестве основного содержания межгрупповых отношений в целом, а также, опираясь на приведенные выше определения дискриминации, утверждать, что социально-психологическим «ядром» дискриминации являются негативные социальные стереотипы.

Под социальным стереотипом понимают упрощённый, схематический, эмоционально-окрашенный и чрезвычайно устойчивый образ какой-либо социальной группы или общности, с лёгкостью распространяемый на всех её представителей (Агеев В.С., 1986), представление о характеристиках, свойствах и поведении членов определенных социальных групп (Hilton J. L., von Hippel W., 1996). Источники социальных стереотипов коренятся в устойчивых элементах осмысления обществом наличной практики межгрупповых отношений, как институционализированной, так и сложившейся стихийно. Стереотипные образы социальных групп разделяются многими людьми и отражаются в обыденном сознании в виде ориентиров для осмысления социальной реальности в соответствии с системой потребностей, обусловленных групповой принадлежностью (прежде всего, потребностью принадлежать к группе и потребностью позитивно оценивать «свою» группу).

Необходимо отметить, что наряду с понятием «негативная стереотипизация» в связи с проблемой дискриминации в литературе употребляются термины «негативные установки», «предубеждения», «предрассудки». В данной работе мы используем понятие «негативной стереотипизации» исходя из того, что реальность межгрупповых отношений представлена именно социальными стереотипами (Tajfel H., Turner J., 1979), в то время как установки проявляются в межличностном взаимодействии. «Предрассудки» и «предубеждения», на наш взгляд, являются частными случаями «стереотипизации» и «установки» соответственно, причем первые два понятия используются для того, чтобы подчеркнуть выраженный негативно-оценочный компонент последних. Учитывая, что понятие социального стереотипа включает в себя эмоционально-оценочный компонент само по себе, мы считаем излишним вводить в данную работу во многом синонимичный ему термин «предрассудки». Использование понятия «установка» и связанного с ним термина «предубеждение» в нашей работе нам также представляется не вполне оправданным, поскольку, как известно, установки формируются в личном опыте человека и отражают специфику межличностного, а не межгруппового общения, что, на наш взгляд, делает невозможным вычленение собственно возрастной проблематики из широкого контекста социальных отношений личности.

3.2. К вопросу о распространенности возрастной дискриминации

Феномен возрастной дискриминации (эйджизма) производит впечатление явления-фантома. Тот факт, что возрастная дискриминация существует в реальности, отрицать довольно трудно, поскольку с ней в тех или иных формах и масштабах сталкивался, наверно, каждый человек. Однако  найти описания этого феномена в отечественной научной или популярной литературе очень сложно.

В энциклопедических изданиях возрастная дискриминация практически не упоминается. В качестве оснований для дискриминации обычно рассматриваются раса, национальность, этническая принадлежность, религиозные убеждения, пол (см., например Большую Российскую энциклопедию, т. 9, 2007;  Большой толковый социологический словарь, 2001; Юридический энциклопедический словарь, 2007). Эйджизм, если и упоминается, то, как правило, косвенно (так, в Большой Советской энциклопедии в качестве одного из примеров дискриминации приводится более низкий уровень оплаты труда молодежи).

По всей вероятности, такая ситуация является отражением сложившейся на сегодняшний день практики отношения к проблеме эйджизма. Хотя исследования показывают, что возрастная дискриминация - это крайне актуальная проблема современного общества, которая по распространенности с успехом соперничает с сексизмом и расизмом (Palmore Е., 2001), ее значительно труднее обнаружить, поскольку она воспринимается как нормативное, «правильное» по своей сути явление (Levy B. R., Banaji M. R., 2002). Особенно ярко это проявляется в российском обществе, в котором проблема эйджизма практически не осознается ни субъектами, ни объектами дискриминации (Сикорская Л.С., 2007).

На отсутствие внимания к проблеме эйджизма указывает и содержание разнообразных юридических актов, регулирующих права и свободы граждан, начиная от Всеобщей декларации прав человека и заканчивая Конституцией Российской Федерации[6]. В отечественном законодательстве проблема возрастной дискриминации получила самостоятельное звучание только в Трудовом кодексе 2002 г., статья 3 которого гласит, что «никто не может быть ограничен в трудовых правах и свободах или получать какие-либо преимущества независимо от пола, расы, цвета кожи, национальности, языка, происхождения, имущественного, социального и должностного положения, возраста (выделено автором), места жительства, отношения к религии, политических убеждений, принадлежности или непринадлежности к общественным объединениям, а также от других обстоятельств, не связанных с деловыми качествами работника». Тем не менее, оговаривается, что «не являются дискриминацией установление различий, исключений, предпочтений, а также ограничение прав работников, которые определяются свойственными данному виду труда требованиями, установленными федеральным законом, либо обусловлены особой заботой государства о лицах, нуждающихся в повышенной социальной и правовой защите» (Трудовой кодекс РФ., 2009). Таким образом, возрастная дискриминация в профессиональной сфере в России официально запрещена, исключение составляют лишь те профессии, которые предъявляют повышенные требования к состоянию здоровья, такие как, например, работники правоохранительных органов, машинист поездов, летчики и т.д.

Согласно той же статье 3 Трудового кодекса РФ, «лица, считающие, что они подверглись дискриминации в сфере труда, вправе обратиться в органы федеральной инспекции труда и (или) в суд с заявлением о восстановлении нарушенных прав, возмещении материального вреда и компенсации морального вреда» (Трудовой кодекс РФ, 2009), однако доказать факты возрастной дискриминации в судебном порядке очень сложно. Если в США, согласно Закону о гражданских правах 1964 г., в целях предупреждения возрастной дискриминации запрещается не только указывать предпочитаемый возраст и возрастные ограничения в объявлениях о приеме на работу, но даже задавать кандидату вопросы о его возрасте или дате рождения на собеседованиях[7], то в России подобная практика процветает как в больших, так и в провинциальных городах (см. таблицу 5).

Таблица 5. Доля ограничений по возрасту в объявлениях о приеме на работу (по: Бизюков П.В., Гвоздицких А.В., 2007)

 

Таблица 5

Однако, если проблеме возрастной дискриминации на рынке труда сегодня освещается довольно широко, то эйджизм в других сферах жизнедеятельности остается за рамками социологических и психологических исследований. Так, в частности, несмотря на то, что по данным отечественных и зарубежных исследователей одной из наиболее напряженных сфер в аспекте проблемы возрастной дискриминации является семья (Griffore R., Barboza G., Mastin T., Oehmke J., Schiamberg L., 2009;  Anderson K. A., 2004; Парахонская Г.А., 2002), эта проблема не только не исследуется, но зачастую просто замалчивается. Например, в исследовании П.В. Пучкова было выявлено, что проблема так называемого геронтологического эбьюзинга (то есть проявления реальных действий в форме жестокого обращенияс лицами пожилого возраста со стороны значимых близких людей) при всей своей распространенности освещается крайне редко и поверхностно (см. таблицу 6).

Таблица 6. Распределение публикаций, посвященных геронтологическому эбьюзингу, в центральных и региональных СМИ (по: Пучков П.В., 2006)

Таблица 6

Очевидно, что возрастная дискриминация - это отнюдь не единственный вид социальной дискриминации, существующий в современном обществе. Однако необходимо отметить, что на фоне различных видов дискриминации эйджизм резко выделяется «запутанностью» вопроса о том, что является дискриминацией, а что не является. Обычно считается неправомерным ограничение тех или иных прав человека по признакам, которые объективно не влияют на его способность к реализации этих прав (например, национальность, религиозные взгляды, сексуальная ориентация и т.д.). Однако применительно к возрастным признакам часто объективны различия в возможности реализации тех или иных прав: например, было бы наивным предполагать, что самостоятельно руководить государством или даже просто управлять автомобилем может двухлетний ребенок. Н. Смелзер прямо подчеркивает, что существует биологическая основа присвоения социальных ролей людям разных возрастов. Ролевые ограничения связаны с тем, что детям необходимо время для достижения физической, интеллектуальной и эмоциональной зрелости, а в пожилом возрасте возможности человека развиваются регрессивно (Смелзер Н., 1998). Вследствие этого ограничение тех или иных прав может не признаваться (и зачастую не признается обыденным сознанием) возрастной дискриминацией, поскольку подобные практики направлены на повышение безопасности и эффективности функционирования общества.

Однако тут же возникает вопрос о том, что именно относится к числу объективных возрастно-обусловленных различий. Сегодня может считаться установленным, что многие особенности людей, которые в обыденном сознании связаны с естественными, природными закономерностями взросления и старения, на самом деле являются прямым следствием возрастной стереотипизации (подробнее об этом см. главу 4). Опираясь на представления о том, что с возрастом диапазон индивидуальной изменчивости расширяется (см. параграф 1.1), мы можем предположить, что, если относительно существования возрастной дискриминации детей и подростков возможны разные суждения, то любые ограничения прав пожилых людей однозначно могут рассматриваться как проявлений эйджизма.

По все вероятности именно поэтому законодательно закрепленные возрастные ограничения («дискриминация de ure») касаются, прежде всего, молодых людей, и это признается нормальным и правильным даже в демократических государствах, в то время как подобная дискриминация пожилых людей рассматривается как нарушение их прав, хотя единогласного мнения по таким вопросам в среде специалистов права нет (Владимирова Ю.В., 2002). Например, в российском законодательстве установлены возрастные цензы, задающие нижний возрастной порог активного осуществления избирательного права, выдвижения кандидатуры на ту или иную государственную должность и т.д., и, кроме того, ряд возрастных ограничений, регулирующих доступ молодых людей к произведениям массовой культуры, содержащим сцены насилия или секса. Для пожилых людей таких законодательных ограничений не предусмотрено, и представители этой возрастной группы обычно подвергаются «возрастной дискриминации de facto», основанной на социальных и культурных нормах тех или иных общностей людей. Однако, бесспорно, фактическую дискриминацию испытывают и представители других возрастных групп. Так, например, по данным Д. Пыльновой и Д. Шкрылева, молодые люди, равно как и пожилые, имеют значитально меньше шансов получить мандат депутата Государственной думы (см. таблицу 7), хотя законом подобные возрастные ограничения не предусмотрены.

В этой связи в зарубежной социологической литературе предлагается параллельно с понятием «возрастная дискриминация» использовать термин «возрастная дифференциация», под которым понимаются ограничения, производные от реальных возрастных особенностей человека (Pasupathi M., Lockenhoff C.E., 2002; Hagestad G.O., Uhlenberg P., 2005).   Предполагается, что возрастная дифференциация основана на реальных возрастных различиях людей, находящихся на различных возрастных этапах, в то время как возрастная дискриминация основывается на стереотипных представлениях о том или ином возрасте. Другими словами, в основе возрастной дифференциации лежит внимание к индивидуально-возрастным различиям, тогда как в основе эйджизма - обобщенные неточные стереотипные представления.

Таблица 7. Представленность возрастных подгрупп в Государственной Думе РФ (по: Пыльнова Д., Шкрылев Д., 2008)

Таблица 7

 

3.3. Подходы к определению возрастной дискриминации в социальной психологии

В психологической литературе проблема возрастной дискриминации, пожалуй, впервые появилась в классических трудах психоаналитиков, которые рассматривали дискриминацию по признаку возраста как неотъемлемую часть функционирования социума. Так, например, З. Фрейд отмечал, что общество изначально включает в себя неравные элементы, в том числе возрастные (взрослые и дети), что предполагает неизбежную конкурентную борьбу между  возрастными группами (Фрейд З., 2005). А.Адлер, выделяя возраст в качестве одного из главных и универсальных источников неполноценности, отмечал, что возрастное неравноправие сопровождает человека на протяжении всей жизни, приобретая новые формы на каждом последующем возрастном этапе. Ребенок чувствует себя полностью зависимым от взрослых, подростки борются за признание, взрослые стремятся сохранить свой статус, а пожилые люди ощущают собственное бессилие (Адлер А., 1997).

Систематические психологические исследования возрастной дискриминации начались в 1950-60-х г.г. в зарубежной науке. После того, как в 1969 г. американский социолог R. N. Butler предложил для обозначения возрастной дискриминации использовать понятие «эйджизм», появились десятки подходов к определению данного феномена. Сегодня наиболее характерным является определение эйджизма в терминах «дискриминирующее поведение», «негативная стереотипизация», «предубеждение», что подчеркивает его многокомпонентную природу (см. таблицу 8).

Таблица 8. Подходы к определению эйджизма в зарубежной и отечественной науке

 

Таблица 8

Обобщив подходы к определению возрастной дискриминации, приведенных в таблице 8, можно отметить, что эйджизм является сложным социально-психологическим феноменом, который проявляется на различных уровнях социального взаимодействия людей:

  • на макроуровне, где он представлен как институционализированные формы возрастной дискриминации, существующие в виде узаконенных возрастных цензов (минимальный возрастной порог, позволяющий принимать решение о сохранении беременности или аборте, баллотироваться в президенты страны и т.д., или, напротив, максимально возможный возраст для поступления в высшее учебное заведение и т.д.);
  • на мезоуровне в виде эффектов негативной стереотипизации взаимодействия возрастных социальных групп (примером могут являться предпочтение работодателем молодого кандидата пожилому на основе разницы в возрасте, наличие так называемого «стеклянного потолка» для карьерного роста молодых людей во многих профессиональных областях и т.д.);
  • на микроуровне в межличностном взаимодействии людей, которые реализуют конкретные возрастно-дискриминирующие практики в своем поведении.

Как уже указывалось в предыдущем параграфе, мы исходим из представления о том, что социально-психологическая сущность дискриминации раскрывается в терминах проблематики межгруппового взаимодействия и коренится в негативной стереотипизации аут-групп, основанной на институционализированном и неформальном содержании возрастных отношений. При этом, как известно со времен знаменитого исследования Ла-Пьера, сама по себе негативная стереотипизация той или иной возрастной группы не приводит носителя стереотипа к неизбежной реализации возрастно-дискриминирующего поведения в адрес представителей этих групп.  Мы предполагаем, что связь негативной возрастной стереотипизации и реального поведения опосредуется актуальностью возрастной идентичности носителя стереотипа в текущем ситуационном контексте. В случае, если в конкретной социальной ситуации возрастная идентичность носителя стереотипов актуализирована, вероятность возрастно-дискриминирующего поведения с его стороны повышается.  Напротив, если в данный момент возрастая идентичность в структуре социальной идентичности оказывается не значимой, взаимодействие стереотипизируется по другим основаниям (гендерным, этническим, религиозным, профессиональным и т.д.). Отталкиваясь от эмпирических результатов, характеризующих проблему контекстной обусловленности актуализации возрастной идентичности (см. параграф 2.1),  мы можем предполагать, что сферами социального взаимодействия, создающими наиболее благоприятные условия для проявления возрастной дискриминации, являются взаимодействие с незнакомыми людьми, когда возрастные признаки партнера становятся одним из немногих доступных источников информации о нем, а также семейная, учебная и профессиональная сферы.

 

3.4. Теоретические основания исследований возрастной дискриминации (зарубежный опыт)

Наиболее распространенными теоретическими основаниями зарубежных социально-психологических исследований возрастной дискриминации являются теория социальной идентичности, предложенная H.  Tajfel и J. Turner (Tajfel H., Turner J., 1979), а также дополняющая ее теория социальной роли, авторами которой являются A. H. Eagly, W. Wood и  A. B. Diekman (Eagly A. H., Wood W.,  Diekman A. B., 2000).

В рамках теории социальной идентичности возрастная дискриминация рассматривается как вид межгрупповых отношений, представляющий собой функцию положения той или иной возрастной группы в системе  отношений с другими группами и являющийся формой аут-групповой дискриминации, обусловленной идентификацией людей с собственной возрастной группой и противопоставлением возрастным аут-группам. Правомерность использования этой теории для исследования возрастной дискриминации доказывает целый ряд исследований.

Так,  в работе Y. Chen и  В. Е. King на основе положений теории социальной идентичности была предпринята успешная попытка охарактеризовать взаимодействие между представителями разных возрастных групп с использованием гипотезы ин- и аут-группового членства, согласно которой люди имеют более позитивное мнение о собственной группе, и более удовлетворены взаимоотношениями внутри нее, чем с представителями аут-группы.  Изучив содержание геронтостереотипов, авторы пришли к заключению, что наиболее сложное содержание эти стереотипы имеют именно в группе пожилых людей, и, кроме того, для пожилых людей, которые успели в течение жизни побывать членами всех возрастных групп, комфортным является взаимодействие с любыми группами, в то время как для молодых - только со своей, что и является причиной дискриминации пожилых людей молодыми (Chen Y., King В. Е., 2002).

В исследовании L.T. O'Brien и M.L. Hummert , также базирующемся на положениях теории социальной идентичности, был выявлен эффект стереотипной угрозы в ситуации межгруппового сравнения. 89 взрослых в возрасте 48-62 года были случайным образом разделены на три группы, каждая из которых получала одинаковые задания для оценки эффективности памяти. Первой группе говорилось, что их работа будет сравниваться с работой пожилых людей, старше 70 лет (низкая степень угрозы). Вторая группа ожидала сравнения своих результатов с результатами молодых людей, младше 25 лет (высокая степень угрозы). Контрольная группа не получала никакой информации о последующем сравнении. Результаты показали, что хуже всех справились с заданиями участники первой группы, причем наиболее высокие результаты показали те испытуемые, которые характеризовались идентификацией с группой пожилых людей (O'BrienL.T., HummertM.L., 2006).

Теория социальной роли дополняет идеи, сформулированные в русле теории социальной идентичности. Она утверждает, что возрастная дискриминация основывается не на статусно-ролевых характеристиках отдельных социальных групп (возрастных групп самих по себе), а на целой совокупности статусов и ролей, наиболее типичных для представителей данной возрастной группы. Результаты, полученные в исследовании М. Е. Kite, G. D. Stockdale, Jr. В. Е. Whitley и В. Т. Johnson, показывают, что интерпретация человека осуществляется на основе всех его социальных ролей в комплексе, и появление у субъекта дискриминации  даже минимальной дополнительной информации, типа сведений о занятости или состоянии здоровья дискриминируемого, приводит к снижению дискриминационного воздействия  (Kite М. Е.,  Stockdale G. D., Whitley Jr. В. Е., Johnson В. Т., 2005).

В работе C. S. Ryan, B. Park и  C. M. Judd было показано, что возрастные группы могут восприниматься на различных уровнях классификации. Возрастные группы «пожилые люди», «взрослые люди» и т.д. относятся к глобальному уровню классификации, который применяется людьми тогда, когдав силу ограниченного опыта взаимодействия с данной группой представление о ее членах не дифференцировано и сильно стереотипизировано (Ryan C. S., Park B., Judd C. M., 1996). Однако, как установили S. T. Fiske и S. Taylor, если человек получает информацию, не соответствующую обобщенному стереотипу, в его сознании возрастные группы могут распадаться на подгруппы, обеспечивающие усиление прогнозирующего потенциала стереотипных представлений о них (Fiske S. T., Taylor S., 1991). Эти подгруппы (например, «работающий пенсионер», «пожилой инвалид» и т.д.) защищают человека от необходимости интегрировать неудобную информацию в обобщенный стереотип (Hewstone M., Johnston L., Aird P., 1992). Зарубежные исследователи сосредоточены преимущественно на изучении дифференцированной категоризации группы пожилых людей, эмпирически выделяя в ней от трех до 12 подтипов. Например, M. B. Brewer, V. Dull и L. Lui выделили такие подтипы пожилых людей, как «бабушка» (полезный, доброжелательный, безмятежный, и заслуживающий доверия), «государственный деятель» (интеллектуальный, конкурентоспособный, агрессивный, и нетерпимый) и «старик» (одинокий, старомодный, слабый и тревожный) (Brewer M. B., Dull V., Lui L., 1981). Впоследствии D. F. Schmidt и  S. M. Boland предложили более детализированную категоризацию группы пожилых людей, выделив в каждом из описанных выше подтипов несколько различных форм (Schmidt D. F., Boland S. M., 1986).

Очевидно, что в основе выделения подтипов в рамках возрастных групп лежит взаимосвязь различных социальных ролей с возрастными ролями. Поэтому в исследованиях возрастной дискриминации, проводимых в рамках теории социальной роли, большое внимание уделяется ее взаимосвязи с другими аспектами социальной дискриминации личности.

В зарубежных социально-психологических исследованиях была показана, в частности, взаимосвязь возрастной и этнической дискриминации. Так, новозеландскими психологами было показано, что оценки представителей тех или иных возрастных групп, в частности, групп пожилых людей, сопряжены с их этнической принадлежностью в соответствии с культурными теориями старения. Их исследование показало, что новозеландцы китайского происхождения оценивались новозеландцами европейского типа с помощью простой биполярной шкалы, четко делились на подтипы в зависимости от вида деятельности, но слабо дифференцировались по социальным и эмоциональным характеристикам. Пожилые новозенландцы европейского типа, напротив, описывались менее однозначно, для их характеристики использовался более сложный оценочный комплекс. Кроме того, пожилые люди китайского происхождения оценивались в целом ниже. Авторы исследования объяснили этот факт более низким социальным статусом китайцев (в сравнении с европейцами) в структуре новозеландского общества (Liu J.H., Ng S.H., Loong C., Gee S., Weatheralss A., 2003). Подобные результаты были получены и на материале российской выборки, например, Ц.Ч. Жимбаевой, которая показала, что в условиях межэтнических контактов подростков межвозрастное взаимодействие тесно переплетается с этнокультурным (Жимбаева Ц.Ч., 2004).

Возрастная дискриминация имеет тесные взаимосвязи и с гендерным неравенством. В частности, S. David и  B.G. Knight в своем исследовании выявили, что более других подвергаются возрастной дискриминации пожилые мужчины, представляющие сексуальные меньшинства (David S., Knight B.G., 2008). Те же данные получены относительно возрастной дискриминации женщин с гомосексуальной ориентацией (Meisner B., Hynie  M. 2009).

В исследовании М.Е. Kite, К. Deaux и М. Miele, объектом которого выступали люди с традиционной сексуальной ориентацией, было показано, что возраст имеет различное социальное значение для женщин и мужчин, причем соотношение возрастных и гендерных стереотипов варьируется в зависимости от конкретного социального контекста (Kite M. E., Deaux K., Miele M., 1991). Ранее в исследованиях F. M. Deutsch, C. M Zalenski и М.Е. Clark было показано, что существует двойной стандарт оценки старения: считается, что женская женственность с возрастом снижается, тогда как мужская мужественность не зависит от возраста (Deutsch F. M., Zalensk, C. M., Clark M. E., 1986). В работе S. Sontag было выдвинуто предположение, позже эмпирически подтвержденное S. Arber и J. Ginn, о том, что мужская хронология зависит от их профессионального статуса, который с течением времени может расти, а возрастная идентификация женщины определяется в терминах событий в репродуктивном цикле и привлекательности, имеющих обратную тенденцию (Arber S., Ginn J., 1991; Sontag S., 1972). Именно поэтому женщины в целом раньше, чем мужчины, начинают идентифицировать себя с возрастной группой пожилых людей (Seccombe K., Ishii-Kuntz M., 1991), однако при этом более, чем мужчины, склонны к итерации (Barrett А.Е., 2005).

Аналогичные данные были получены и в отечественных психологических исследованиях. В частности, Е.Л. Солдатова выявила значительное совпадение стереотипных представлений о мужчинах и женщинах одного возраста. Однако в стереотипном содержании представлений о возрастных особенностях мужчин теснее всего коррелируют периоды молодости и взрослости, тогда как аналогичные результаты относительно женщин объединяют этапы  средней взрослости и старости. Автор исследования объясняет выявленные особенности различными задачами развития, которые решают мужчины и женщины, находясь на одном и том же этапе жизненного пути (Солдатова Е.Л., 2007). Нам представляется, что эту интерпретацию можно дополнить, предположив, что выявленные различия характеризуют «двойные стандарты» взросления и старения, существующие для мужчин и женщин в том числе и в российском обществе.

M. D. P?rez-C?rceles, J. E. Pereniguez, D. P?rez-Flores, E. Osuna и A. Luna на материале обследования 460 пожилых людей в возрасте старше 65 лет установили, что со степенью возрастной дискриминированности, помимо гендерных и этнических характеристик, наиболее тесно связаны такие социально-демографические характеристики, как семейное положение, уровень доходов и состояние здоровья. По их данным, наибольшей возрастной дискриминации подвергаются женщины старше 75 лет, потерявшие мужа, имеющие доход менее 300 евро в месяц, страдающие серьезными заболеваниями или злоупотребляющие психоактивными веществами, требующие ухода, или же, напротив, сами ухаживающие за живущим с ним тяжело больным родственником (P?rez-C?rceles M.D., Pereniguez J.E., P?rez-Flores D., Osuna E., Luna A., 2009).

Однако в последние годы социальными психологами получен ряд результатов, свидетельствующих о неоднозначности связей различных аспектов социальной дискриминации. Например, исследование N. Chetna показало, что студенты в целом выше оценивают пожилых женщин, нежели пожилых мужчин (Chetna N., 2008). Сходные данные были получены параллельно не только на американской выборке, но и в Китае, и в Индии, и в Корее (Barak В., Mathur А., Lee К. Zhang Y., 2008). C. Yoon, L.Hasher, F. Feinberg, T.A. Rahhal и G. Winocur несколькими годами раньше продемонстрировали неоднозначность влияния этно-специфичных стереотипов старения на эффективность деятельности: изначально предполагалось, что канадцы китайского происхождения, традиционно имеющие более позитивные стереотипы старения в сравнении с английскими, справятся с заданиями на запоминание лучше, эта гипотеза не подтвердилась (YoonC., HasherL., FeinbergF., RahhalT.A., WinocurG., 2000). Эти результаты наводят на мысль о том, что взаимосвязь различных аспектов социальной дискриминации обусловлена социально-ситуационным контекстом, и заставляют обратить пристальное внимание на гипотезу M.J. Grant, G.M. Button, T.E. Hannah  и  A.S. Ross о том, что различные виды социальной дискриминации в различных ситуационных контекстах имеют тенденцию объединяться диалоговым способом (Grant M.J., Button G.M., Hannah T.E., Ross A.S., 2002), которая на сегодняшний день пока не получила эмпирической проверки.

Существенным достоинством теории социальной роли является возможность анализировать эйджизм в контексте реального социального взаимодействия человека, регулируемого, безусловно, далеко не только членством в той или иной возрастной группе. Однако при этом возникает проблема выделения именно межвозрастной проблематики из широкого контекста социального взаимодействия людей. Как мы уже отмечали выше, на наш взгляд эта проблема может быть решена с помощью категории «возрастая идентичность». Собственно возрастная дискриминация в этом случае может рассматриваться как форма дискриминационного взаимодействия между людьми, в которой актуализируется их возрастная идентичность, осознание того, что взаимодействующие принадлежат к различным (или одной и той же) возрастным группам.

Обобщая описанные в параграфах 3.3-3.4. теоретические подходы к определению эйджизма, в своей работе мы понимаем возрастную дискриминацию как поведение, ущемляющее права или достоинство человека определенного возраста, обусловленное негативной стереотипизацией взаимодействия с ним в контексте актуализации возрастной идентичности дискриминирующего.

3.5. Кто является субъектом и объектом возрастной дискриминации?

Понятие возрастной дискриминации чаще всего применяется в связи с проблемами пожилых людей. Однако в социальной психологии и социологии показано, что объектом дискриминации могут оказываться и другие возрастные группы. Исследования относительно социального неравенства показывают, что чаще всего наряду с пожилыми людьми  разнообразные варианты дискриминации испытывают молодые люди (Foner N., 1984; Pampel F. C., 1998). Например, по данным отечественных социологов, в 2005 г. 45,7 %  опрошенных подростков в возрасте 12-18 лет заявили о фактах нарушениях в оплате труда молодых людей, обусловленных их возрастом, 42,9 % указали на факты ущемления достоинства молодых людей представителями старших поколений (Социально-экономические и культурные права молодежи..., 2005).  В «Докладе о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за 2001 г.» описывается выявленная социологическими исследованиями солидарность между старшими по­колениями общества при односторонней конфронтации всех более старших по от­ношению к молодому поколению (Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации..., 2002). В зарубежной науке на протяжении последнего десятка лет активно используется специальный термин - аdultism («взросничество»), обозначающий предрасположение к взрослым в противовес детям, молодежи, и всех молодых людей, к которым не относятся как ко взрослым (De Martelaer K., De Knop P., Theeboom M., Van Heddegem L., 2000). Все это делает возрастную дискриминацию «мультипоколенческой проблемой» (Glover I., Branine M., 2001).

Единственной возрастной группой, которая не рассматривается в качестве объекта дискриминации, является группа «взрослых», причем не только в западной и отечественной традиции, но и в восточных культурах (Barak В. Mathur А., Lee К. Zhang Y., 2008; Boduroglu A., Yoon C., Luo Т., 2006). Группа «взрослых» выступает как наиболее статусная возрастная группа, достигнуть (или сохранить) членство в которой стремятся как молодые, так и пожилые люди.

Согласно результатам социологического опроса, опубликованного А.Г. Левинсоном, наилучшим возрастным этапом в российском обществе считается период с 20 до 40 лет - возраст «взрослости» (см. рисунок 5).

Рисунок 5

 

 

Рисунок 5. Распределение ответов на вопрос: «Какой возраст, на ваш взгляд, самый лучший?» (по: Левинсон А.Г., 2005).

Данные, которые приводит Н.В. Поправко, свидетельствуют о том, что российская молодежь стремиться определять себя не как специфическую социальную группу, а включаться в категорию «взрослых» (Поправко Н.В. 2001).. Пожилые, люди, в свою очередь, также  стремятся подольше оставаться «взрослыми» (см. параграф 2.3).Все эти факты свидетельствуют о высокой социальной ценности статуса взрослого человека.

Итак, чаще других возрастной дискриминации подвергаются представители молодежной и пожилой возрастных групп. Однако разнообразные экспериментальные данные, полученные западными социальными психологами, показывают, что молодые люди легче переносят факты возрастной дискриминации. Проявления эйджизма в адрес молодых людей влияет на их психологическое благополучие в меньшей степени, нежели аналогичные ситуации в жизни пожилых. Это показали, например, результаты исследования T.A. Garstka и M.T. Schmitt, в котором изучалось влияние субъективно отражаемой возрастной дискриминации на комфортность идентификации со своей возрастной группой. Была обнаружена прямая отрицательная связь между воспринимаемой возрастной дискриминацией и снижением благополучия пожилых людей на фоне роста идентификации со своей возрастной группой, которая частично уменьшала этот эффект. Для молодых людей таких закономерностей выявлено не было (Garstka T.A., Schmitt M.T., Branscombe N.R., Hummert M.L., 2004).

Исследователи объясняют этот феномен с позиций теории социальной идентичности (Tajfel H., Turner J., 1979), согласно которой влияние группового членства на психологическое благополучие конкретного человека определяется, во-первых, социальным статусом этой группы, и, во-вторых, субъективно воспринимаемой проницаемостью ее границ, то есть возможностью (или вероятностью) перехода в другую, более высокостатусную социальную группу. Проницаемость групповых границ является уникальным качеством возрастных групп, отличающим их от других больших социальных общностей. В течение жизни индивидуумы переживают континуум возрастных статусов, представленных  в социальной структуре. При этом проходимость границ возрастной группы для молодых и пожилых людей различается: если для молодых продвижение к  высокостатусной группе  неизбежно и относительно легко, то для пожилых оно фактически невозможно. Именно поэтому наиболее отрицательные последствия наблюдаются в сфере дискриминации по признаку возраста, осуществляемой в адрес пожилых людей.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, кто чаще всего выступает в качестве субъекта возрастной дискриминации. Необходимо отметить, что сегодня в литературе подобные данные имеются только относительно дискриминации группы пожилых людей. Первоначально предполагалось, что молодые люди чаще демонстрируют проявления эйджизма, чем более старшие, причем по мере взросления эти проявления уменьшаются. Такая закономерность была выявлена на обобщенном уровне негативной стереотипизации пожилого поколения (Bell B. D., Stanfield G. G., 1973), а также в частных ситуационных контекстах, связанных с получением пожилыми людьми тех или иных услуг (Hassell B. L., Perrewe P. L., 1995), оценкой эффективности их трудовой деятельности  (Erber J. T., Szuchman L. T., Rothberg S. T., 1990; Finkelstein L. M., Burke M. J., Raju N. S. , 1995), карьерных перспектив (Gordon R. A., Arvey R. D., 2004). Однако, результаты исследования М.Е. Kite,  G. D. Stockdale, Jr. В. Е.Whitley и В.Т. Johnson, полученные с применением современных методов математической статистики, показали, что линейной взаимосвязи между возрастом человека и демонстрируемым им уровнем дискриминации пожилых людей нет. Наибольшая тенденция к дискриминации старшего поколения наблюдается в группе взрослых, от которых молодые и пожилые люди в этом вопросе существенно отстают (Kite М.Е.,  Stockdale G. D., Whitley Jr. В.Е., Johnson В.Т., 2005). При этом эйджизм более характерен для мужчин, чем для женщин (Fraboni M., Saltstone R., Hughes S., 1990; Kalavar J. M., 2001).

3.6. Психологические последствия возрастной дискриминации и способы совладания с ними

При всем разнообразии исследовательских позиций зарубежные и отечественные социальные психологи сходятся в том, что возрастная дискриминация является устойчивым социальным явлением, поскольку она включена в цикл «самоподтверждающегося пророчества» (см. рисунок 6).

Этот «замкнутый психологический круг» одними из первых описали B. Rosen и T.H. Jerclec, которые предположили, что к снижению эффективности труда пожилого сотрудника приводит тот факт, что его «правильные» в профессиональном плане действия больше не приводят к карьерному росту и другим возможностям развития, что, в свою очередь, убеждает руководителей в правомерности своих действий по отношению к пожилым работникам (Rosen B., Jerclec T.H., 1976а). В дальнейшем его существование было подтверждено многочисленными экспериментально-психологическими исследованиями (ссылки из возр.стереотипов).

Одним из наиболее изученных аспектов данной проблемы последствий возрастной дискриминации является вопрос о влиянии эйджизма на самоотношение дискриминируемого. Первоначально предполагалось, что негативные стереотипы, лежащие в основе возрастной дискриминации, «загрязняют» образ Я стереотипизируемых  («гипотеза загрязнения»). Выдвигалась гипотеза о том, что негативная возрастная стереотипизация  ведет к отрицательному самовосприятию и снижению чувства собственного достоинства у стереотипизируемого, формированию поведения, соответствующего стереотипу, потому что источники положительных самооценок потеряны (Rodin J., Langer E., 1980). Экспериментальное подтверждение этой гипотезы позволило J. Cooper и G. Goethals в 1980-х г.г. сформулировать на основе «гипотезы загрязнения» теорию «социальной маркировки» («labeling theory») (Cooper J., Goethals G., 1981).

 

Рисунок 6

Рисунок 6. Цикл формирования зависимости на основе механизма «самоподтверждающегося пророчества» (по KuypersJ.A., BengstonV.L., 1984)

Несколькими десятилетиями позже социальными психологами была предложена  «гипотеза интернализации», которая заключается в том, что возрастные стереотипы ассимилируются в Я-образ выборочно, благодаря чему влияние возрастной дискриминации на самоотношение человека крайне индивидуализировано. На  основе этой гипотезы была сформулирована «теория устойчивости» («resilience theory»), согласно которой негативные стереотипы не оказывают прямого воздействия на самовосприятие людей, поскольку люди не пассивно воспринимают информацию о себе, а отвергают то, что им не подходит (например, соотнося свою возрастную роль с другими социальными ролями), и, кроме того, сравнивая себя с ровесниками, люди могут считать себя «приятным исключением» из стереотипа (Heckhausen J., Brim O. G., 1997). Эта теория подтверждается в целом ряде экспериментов. В частности, в исследовании К. Rothermund и J. Brandtstеdter было выявлено, что негативное воздействие возрастных стереотипов снижается в том случае, если у человека гибкая система самопредставлений, а составляющие их конструкты не «склеены» в большие кластеры (Rothermund К., BrandtstеdterJ., 2003). В эксперименте M. Pinquart, в котором сравнивались самоописания пожилых людей, сделанные ими до и после ознакомления со списком негативных геронтостереотипов, составленным подростками, было показано, что образ Я пожилого человека устойчив по отношению к подобного рода дискриминирующим воздействиям. Автор делает вывод о том, что теория маркировки применима только к небольшому количеству пожилых людей, которые уже имеют отрицательное самовосприятие и тем самым готовы личностно ассимилировать негативную информацию (Pinquart M., 2002).

В ряде исследований изучается влияние эйджизма на характер возрастной идентификации личности. Первоначально в социальной психологии существовало мнение о том, что дискриминация той или иной возрастной группы приводит к снижению интенсивности идентификации с ней составляющих ее людей (Ward R. A. 1984; Zebrowitz L. A., Montepare J. M, 2000). Оно было сформулировано на основе теории поддержания самооценки, которая предполагает, что ин-групповое сравнение с высоким эталоном может вести к отклонению соответствующей категоризации, потому что разделенная категоризация делает более значимой и угрозу. Однако позже было показано,  что межгпрупповое сравнение «не в свою пользу» ведет к укреплению социальной идентичности в целом (Schmitt M.T., Branscombe N.R., Silvia P.J., Garcia D.M., Spears R., 2006).Исследование, проведенное T.A. Garstka и  M.T. Schmitt, подтвердило правомерность этой гипотезы применительно к возрастным группам. Они показали, что восприятие возрастной дискриминации увеличивает идентификацию с группой для членов низкостатусных групп, особенно когда границы между этой группой и группами с более высоким статусом непроницаемы, как в случае с пожилыми людьми (Garstka T.A.,  Schmitt M.T. , 2004).

Ряд зарубежных исследований описывает способы совладания дискриминируемых с негативными последствиями дискриминации. По мнению R. C. Atchley, основными стратегиями защиты от возрастной дискриминации на индивидуально-психологическом уровне являются выборочное взаимодействие с людьми, ограничивающее потенциальное дискриминирующее воздействие, и селективная ассимиляция преимущественно позитивных возрастных стереотипов в Я-образ (Atchley R. C., 1982). Эмпирических подтверждений первой стратегии в литературе нам встретить не удалось. Зато вторую стратегию иллюстрируют сразу несколько исследований. Например,  M. L. Hummert, J. L. Shaner, T. A. Garstka и С. Henry показали, что по мере приближения человека к пожилому возрасту степень стереотипизации им пожилых людей имеет тенденцию снижаться (HummertM. L., ShanerJ. L., GarstkaT. A., Henry С., 1998). Кроме того, экспериментально было показано, что негативные возрастные стереотипы зачастую не включаются в Я-образ. В частности, в эксперименте, описываемом Э.Пайнс и К. Маслач, женщинам-испытуемым трех возрастных групп (старшеклассницы, взрослые, пожилые) показывали три видеофрагмента о взаимодействии людей для оценки этого взаимодействия. Героями первого ролика были играющие мать и ребенок, второго - два ссорящихся друга, а третьего - «забывчивая» женщина, которая все время переспрашивала собеседника (экспериментальный ролик). Возраст «забывчивой» женщины варьировался: в первом случае ей было около 35 лет, а во втором - около 75 лет. Результаты показали, что «забывчивость» пожилой женщины была оценена более негативно, причем самые негативные оценки давали респонденты старшего возраста, что, по мнению авторов, свидетельствует о защитном вытеснении негативных возрастных стереотипов из Я-образа (Пайнс Э., Маслач К., 2001). Аналогичные данные получили и D. Wentura и  J. Brandtstadter, которые на материале пожилого возраста показали, что люди чаще выбирают аккомодирующий (то есть приближающий личные цели к фактическим результатам), чем ассимилирующий, связанный с изменением курса личного развития, путь совладания с негативной возрастной стереотипизацией собственной группы (Wentura D.,  Brandtstadter J., 2003).

S. O.Daatland на основе опроса 5599 норвежцев в возрасте 40-74 лет добавляет к указанным выше стратегиям формирование более молодой возрастной идентичности (Daatland S. O., 2007). В рамках теории социальной идентичности эта стратегия может быть интерпретирована как идентификация с возрастными группами, имеющими более высокий социальный статус,  которая основана на естественном для человека стремлении принадлежать к положительно оцениваемым социальным группам (Taylor D.M., Moghaddam F.M., 1994). Подобное смещение возрастной идентичности в сторону высокостатусной возрастной группы (группы взрослых людей) часто не осознается (Hummert M. L., Garstka T. A., O'Brien  L. Т., Greenwald A.G.,  Mellott D. S., 2002), выступая тем самым своеобразным защитным механизмом, «буфером» в процессе принятия негативных возрастных стереотипов.В некоторых случаях, однако, эта стратегия может осознаваться, и в ее рамках человек осознанно выстраивает свой образ жизни в соответствии со стереотипным образом «взрослого» (Zebrowitz L. A., Brandeis U., Waltham M.А., 2003).

Подводя итог теоретическому анализу возрастной дискриминации в контексте социально-психологической проблематики, еще раз подчеркнем, что, несмотря на то, что дискриминирующее поведение реализуется на уровне межличностного взаимодействия, в его основе лежат негативные возрастные стереотипы, являющиеся феноменом межгрупповых отношений, которые регулируют поведение носителя в контексте актуализации у него возрастной идентичности (то есть реализации собственно возрастных отношений). Поэтому нам представляется целесообразным подробно рассмотреть возрастную стереотипизацию как содержательный источник эйджизма.

 

4.  Возрастные стереотипы как социально-психологическое «ядро» эйджизма

 

4.1. Что такое возрастные стереотипы?

На сегодняшний день в мировой науке сложилось несколько теоретических подходов к объяснению природы и функций возрастных стереотипов.

В зарубежной социальной психологии преобладает когнитивный подход к исследованию возрастных стереотипов, которые изучаются преимущественно в рамках  проблем социального познания в контексте социального взаимодействия людей (Hummert M. L., 1999). Возрастные стереотипы понимаются как схемы (или познавательные категории), которые люди используют в процессах обработки социальной информации (Cantor N., Mischel W., 1979), чтобы упростить их, сделать информацию более понятной, а поведение партнера по общению - более прогнозируемым (Feldman J. M., 1981). По мнению E. L. Perry, C. T.Kulik и  A. C. Bourhis, это возможно благодаря тому, что стереотипы состоят из ассоциаций между признаками личности и поведения и социальными категориями (Perry E. L., Kulik C. T., Bourhis A. C., 1996). Необходимо отметить, что, несмотря на акцентирование когнитивных аспектов стереотипизации, в зарубежных эмпирических исследованиях данной проблематики активно затрагиваются ее эмоциональная составляющая, связанная с модальностью стереотипов (негативной или позитивной), а также (в рамках теории социальной идентичности, которая рассматривает социальные стереотипы в качестве основного содержания социальных идентификаций личности) личностная ассимиляция их содержания.

В отечественной научной традиции сегодня складывается иной подход к исследованию возрастных стереотипов, который можно назвать социокультурным. Этот подход базируется на социологических и философских идеях и акцентирует внимание на социальных и культуральных источниках стереотипов, а также на их значении для эффективной социализации личности. Первоначально этот подход был заявлен в работах И.С. Кона, который определил возрастные стереотипы как черты и свойства, приписываемые культурой лицам данного возраста и выступающие для них в качестве подразумеваемой нормы (Кон И.С., 1988). Сегодня отношение к отдельным возрастным этапам рассматривается как социально предписываемый проект, содержащий набор конвенциональных признаков, регламентирующих поведение представителей соответствующих возрастных групп (Смолькин А.А., 2004). Возрастные стереотипы составляют дискурс возраста, который структурирует все аспекты педагогического, юридического, исторического и других форм знаний, формирует отношение между людьми разного и одного возраста на уровне повседневного восприятия (Мухранова Е.Н., 2006.).

Нам представляется, что описанные выше подходы не противоречат друг другу, а представляют два различных уровня осмысления социальной реальности. В первом случае речь идет о реальном межгрупповом (межвозрастном) взаимодействии, регулирующем межличностное общение. Второй подход позволяет включить межвозрастное взаимодействие в широкий социокультурный контекст, акцентируя внимание на том, что источники межвозрастной регуляции межличностного взаимодействия кроются в сфере социальных отношений.

В нашей работе возрастные стереотипы понимаются как разновидность социальных стереотипов, отражающих устойчивые содержательные и оценочные характеристики восприятия возрастными группами собственной и других возрастных групп и являющихся содержанием возрастных идентификаций. Возрастные стереотипы формируются в процессе осмысления возрастными группами реальности возрастных социальных отношений в контексте возрастной стратификации общества  и представляют собой соответствующую систему значений,  которая может быть операционализирована  с помощью реконструкции семантических пространств.

Соответственно, функции возрастных стереотипов могут быть проанализированы на различных уровнях их существования. На уровне социальных отношений возрастные стереотипы отражают наличную социальную реальность возрастной стратификации общества, закрепляя за ней статус «естественной» и «правильной», объясняя сложившиеся отношения между различными возрастными группами и задавая систему ориентиров для возрастной идентификации людей. В межличностном взаимодействии они способствуют упрощению процессов познания и оценки других людей, а также формированию устойчивых возрастных идентификаций и противопоставлению своей группы другим возрастным группам.

4.2. Содержание возрастных стереотипов

Наиболее полное описание возрастных стереотипов, как не странно, представлено в исследованиях филологов. Филологами, в частности, описаны устойчивые характеристики и оценки, связанные с концептами возраста в русском лингвокультурном сообществе. Концепт детства оказывается семантически связан с представлениями об отсутствии развитых умений и навыков, искушенности в каком-либо деле. Молодость ассоциируется с энергичностью, живостью, подвижностью, здоровьем, силой, бодростью, и  неопытностью. Зрелый возраст связывается с расцветом, полнотой физического и умственного развития. И, наконец, концепт старости коррелирует с понятиями «слабость», «усталость» и «недостаток жизненных сил» (Волкоморова О.Б., 2006). Аналогичные результаты получены Н.В. Крючковой относительно содержания возрастных концептов во французском языке (Крючкова Н.В., 2006), а М.И. Любиной и В.И. Заботкиной - в английском (Заботкина В.И., 1989; Любина М.И., 2006).

В психологии содержание возрастных стереотипов традиционно исследуется посредством описания геронтостереотипов, которые сравниваются со стереотипными представлениями относительно остальных возрастных этапов, прежде всего молодости и взрослости. Именно в таком контексте в многочисленных зарубежных исследованиях описаны возрастные стереотипы,  функционирующие в различных сферах социального взаимодействия людей.

В 1970-х г.г. B. Rosen и T.H. Jerclec, используя метод рисованных проективных ситуаций, выявили основные возрастные стереотипы, существующие в профессиональной сфере. Вниманию испытуемых предлагались картинки с изображением конфликтной ситуации в рабочем коллективе, на которых были изображены четыре человека, один из которых явно находился в оппозиции к остальным, причем в первой группе испытуемых это был пожилой человек, а во второй - молодой. Выбор именно такой экспериментальной процедуры был связан с желанием автором избежать воздействия «нормативных критериев возраста», заложенных в названиях возрастных этапов. Тем не менее, помимо картинки испытуемым предлагались «фрагменты личных дел» персонажей картинки, в которых было и указание на возраст. Испытуемым предлагалось предположить причину изображенного конфликта и описать происходящую ситуацию. Оказалось, что наиболее распространенные в профессиональной сфере геронтостереотипы включают в себя представления о: ригидности пожилых сотрудников, неготовности к изменениям; недостатке творческого потенциала; медлительности суждений и нерешительности; снижении способности переносить нагрузки; незаинтересованности в технических нововведениях в работе. Соответственно, молодым сотрудникам стереотипно приписываются противоположные качества: готовность изменяться, креативность, решительность, работоспособность и умение быстро осваивать технические нововведения (Rosen B., Jerclec T.H., 1976б). Необходимо отметить, что и в частных социально-психологических исследованиях (Cleveland J.N., Landy F.J., 1983; Segrave K., 2001), и в исследованиях, построенных по принципу мета-анализа (Waldman D. A., Avolio B. J., 1986), никаких существенных различий между возрастными группами в объективных критериях качества работы выявлено не было. Несмотря на это, работодатели по результатам собеседования с соискателями вакантных должностей охотнее берут сотрудников, соответствующих требованиям к демографическим характеристикам, чем с подходящим должности личностным или профессиональным потенциалом (Perry E. L., Kulik C. T., Bourhis A.C., 1996).

В ряде исследований описаны возрастные стереотипы, функционирующие в сфере оказания медицинских услуг. Так, Т.А. Revenson на основе опроса 63 врачей-ревматологов, которым предлагалось оценить пациентов разных возрастов по параметрам «психологическая саморегуляция», «автономия», «приспособленность», «потребность в поддержке» и «потребность в информации», показал, что врачи склонны считать пожилых пациентов зависимыми, нуждающимися в поддержке и информации, плохо приспособленными к жизни, независимо от диагноза пациента и опыта личного контакта с ним (Revenson T. A., 1989). По данным J.W. James и W.E. Haley, при условии одинаковых симптомов врачи склонны приписывать пожилым людям более тяжелую степень определенных соматических заболеваний, чем молодым  (James J.W., Haley W.E., 1995). Пожилых людей крайне редко приглашают стать участниками клинических испытаний лекарств и новых способов лечения из-за распространенного убеждения о том, что они переносят терапию хуже, чем молодые. Однако исследование Y. Conwell, в котором были задействованы  672 пациента с онкологическими проблемами, не выявили различий  между молодыми и старшими пациентами в широком диапазоне переменных, отражающих переносимость терапии. Автор делает вывод о том, что отказ пожилым людям участвовать в клинических исследованиях новых препаратов и методик зачастую является необоснованным (Conwell Y., 1995).

Довольно много исследований сосредоточено вокруг проблемы возрастной стереотипизации клиента в контексте психологической и наркологической помощи. Одной из первых подобных работ стало исследование D.B. Miller, R. Lowenstein и R. Winston, в котором  психиатрам и психотерапевтам предлагалось описание патологического поведения семи индивидов, представленное в виде ответов клиента на вопросы с целью постановки диагноза и планирования лечения. Для одной половины испытуемых первые 6 случаев представлялись случаями молодых людей, для второй - пожилых, седьмой случай был контрольным в обеих группах («человек среднего возраста»). Оказалось, что при наличии одних и тех же симптомов врачи диагностировали органические заболевания у пожилых людей чаще, чем у молодых. Были выявлены отличия и в предлагаемых стратегиях лечения: пожилым клиентам чаще предлагалось медикаментозное лечение и госпитализация, молодым - небольшие объемы лекарственной терапии и психотерапия, в том числе групповая. Таким образом,  стало очевидным, что возраст клиента оказывает влияние на  процесс оказания ему психологической помощи (Miller D.B., Lowenstein R., Winston R., 1976). Через несколько лет эти выводы подтвердились на материале исследования 418 клинических психологов, которые в ходе исследования оказались более склонными диагностировать психоз у 72-летнего клиента в сравнении с 46-летним при абсолютной одинаковой симптоматике (Settin J. M., 1982). Психотерапевты значительно более склонны направлять на психиатрическое освидетельствование пожилых клиентов, нежели молодых (Grant L., 1996), интерпретировать поведение пожилого клиента в терминах патологии (Bonnesen J.L., Hummert M.L., 2002), причем эта тенденция особенно ярко проявляется в случае, если пожилой клиент - женщина (Steuer J. l., 1982). Однако проблемы наркозависимости, напротив, чаще стереотипно приписываются молодым людям, в то время как клинические признаки  злоупотребления психоактивными веществами в пожилом возрасте  зачастую не считаются разрушительным для здоровья, а, напротив, рассматриваются врачами как эффективное средство избавления от депрессии и одиночества (Kane М., Green D., 2009).

В контексте психологического исследования представляется довольно интересным обратить внимание на статью K. W. Schaie «Эйджизм в психологических исследованиях», в которой описываются проявления возрастной стереотпизации, которые могут приводить к искажениям получаемых исследователями данных:

  • описание возраста с позиции потенциальных (предполагаемых) проблем;
  • учет в исследованиях хронологического возраста, в то время как истинное значение могут иметь сопряженные с ним факторы: статус, образование, другие (помимо возрастных) социальные роли;
  • неадекватное объединение людей в выборки по принципу возраста (например, в выборку «старых» попадают те, кому 65 и 90 лет);
  • выбор стимульного материала, отражающего возрастные стереотипы (например, задание, направленное на оценку способности устанавливать аналогии, может включать в себя такие группы слов, как «молодой - жизнь - красота; старый - смерть - ...»; правильным ответом к приведенному заданию является «уродство»;
  • использование метода поперечных, а не продольных срезов для подтверждения представлений о «снижении» возможностей в старости, в силу чего нет гарантий, что данная группа на самом деле раньше выполняла подобные задания лучше (Schaie K. W., 1993).

K. Mueller-Johnson, M.P. Toglia, C.D. Sweeney и S.J. Ceci показали, что возрастные стереотипы функционируют и в юридической практике. Испытуемые («присяжные») оценивали достоверность и точность свидетельских показаний 49-, 69-, 79- или 89-летних свидетелей. Оказалось, что наименьшее доверие в соответствии со стереотипным представлением об ухудшении памяти и снижении компетентности в старости вызывают показания самых пожилых свидетелей (Mueller-Johnson K., Toglia M.P., Sweeney C.D., Ceci S.J., 2007).

Интересно, что содержание геронтостереотипов, как правило, исследуется в выборках молодых и взрослых людей, в то время как пожилые испытуемые остаются «за кадром». Тем не менее, были проведены отдельные исследования, которые наглядно продемонстрировали, что сами пожилые люди далеко не всегда разделяют наиболее распространенные негативные стереотипы относительно пожилого возраста. Так, в исследовании эмпирическим путем было показано, что представление о бедности и одиночестве пожилых людей (именно эти проблемы молодые люди чаще других называли типичными для пожилых людей) преувеличено в несколько раз. Только 12 % пожилых испытуемых признались в том, что они чувствуют себя одинокими, и только 15 % сказали о том, что им не хватает их доходов. В целом, ни одна проблема, которую обыденное сознание приписывает пожилым людям, не оказалась субъективно переживаемой представителями данной возрастной группы (Atchley R. C., 1982).

Обобщая результаты опубликованных к концу 1980-х г.г. исследований, S. Lubomudrov выделил наиболее характерные для западноевропейского общества геронтостереотипы:

  • большинство старых людей бедны;
  • большинство стариков не могут свести концы с концами из-за инфляции;
  • у большинства старых людей есть жилищные проблемы;
  • старые люди, как правило, больны и слабы;
  • старики не являются политической силой и нуждаются в защите;
  • большинство старых людей плохо справляются с работой;
  • вероятность несчастных случаев у пожилых рабочих выше, чем у остальных;
  • старые люди медленнее соображают, у них хуже память и ниже способность к обучению;
  • старые люди ригидны и догматичны;
  • большинство старых людей живут в социальной изоляции и страдают от одиночества;
  • старики относятся к зажиточной группе населения, работающие члены общества обеспечивают их пенсиями и пособиями;
  • старики являются мощной политической силой;
  • старики легко сходятся с людьми, они добры и приветливы;
  • большинство старых людей отличаются зрелостью, жизненным опытом и мудростью;
  • большинство старых людей отличаются добротой и щедростью по отношению к своим детям и внукам (по: Крэйг Г., 2000)

Очевидно, что перечисленные выше возрастные стереотипы неоднородны, и их модальность существенно различается. Действительно, как показывают результаты современных зарубежных и отечественных исследований, представители разных возрастных групп рассматриваются как многомерные люди, имеющие и положительные, и отрицательные характеристики. Например, C.S. Slotterback и  D.A. Saarnio, исследовав стереотипы относительно физических, познавательных и личностных возможностей пожилых людей, а также стереотипное восприятие пожилого человека в целом («открытая задача»), показали, что геронтостереотипы модально неоднородны. Отрицательные стереотипы ярче всего проявились в открытой задаче и в задаче, связанной с оценкой физических качеств. Задача, связанная с оценками личностных возможностей пожилых людей, напротив, позволила выявить ряд позитивных стереотипов (Slotterback C.S., Saarnio D.A. 1996). Исследование возрастных стереотипов, существующих в современном российском обществе, позволило Е.Л. Солдатовой с помощью процедуры факторизации данных проанализировать их в семантическом пространстве факторов «опыт» и «продуктивность» (см. рисунок 7) и показать, что в обыденном сознании россиян каждый возрастной этап также наделен как позитивными, так и негативными стереотипами.

В однозначности возрастной стереотипизации заставляют усомниться и результаты, полученные в исследованииD. Schonfield, который просил испытуемых указать те черты, которые были бы характерны минимум для 80  % стариков. В итоге не было выявлено ни одной общей черты. Автор предположил, что возрастная стереотипизация является не настолько распространенным явлением, каким кажется на первый взгляд (Sehonfield D., 1982).

 

Рисунок 7

 

Рисунок 7. Семантическое пространство стереотипных представлений о возрасте. Условные обозначения: мудр. Ж. - типичная женщина возраста мудрости; мудр. М.- типичный мужчина возраста мудрости; зрел. Ж. - типичная женщина возраста зрелости; зрел. М.- типичный мужчина возраста зрелости; ср. взр. Ж. - типичная женщина возраста средней взрослости; ср. взр. М - типичный мужчина возраста средней взрослости; мол. Ж. - типичная женщина возраста молодости; мол. М. - типичный мужчина возраста молодости. (по: Солдатова Е. Л., 2007).

 

Описанные выше факты заставляют некоторых зарубежных авторов (Hummert  M. L., 1999; Kite M. E., Wagner L. S., 2002) усомниться в том, что явление возрастной дискриминации существует на самом деле. Однако нам представляется, что это не вполне справедливо. Возможно, объяснение указанных выше противоречивых фактов кроется в экспериментально установленном расхождении между осознаваемыми и неосознаваемыми стереотипами (Levy B. R., Banaji M. R., 2002). В целом ряде исследований было показано, что роль возраста партнера в процессе социального познания чаще всего не осознается, и возрастная стереотипизация протекает неосознанно (Levy B. R., Hausdorff J. M., Hencke R., Wei J. Y., 2000; Perdue C. W., Gurtman M. B., 1990).  Так, например, на материале американской версии телевикторины «Слабое звено» было показано, что голосование было направлено прежде всего против старших участников. В той стадии, где участникам было выгоднее голосовать за слабых игроков, участники чаще выбирали более старших людей, даже если младшие отвечали объективно хуже. На том этапе, где выгоднее было голосовать против сильных игроков, чтобы устранить соперников, участники также чаще голосовали против более старших, даже если они были слабее (Levitt S., Dubner S., 2005).

Напротив, осознаваемые стереотипы подвергаются цензуре благодаря эффекту социальной желательности (Hummert M. L., Garstka T. A., Ryan E. B. Bonnesen J. L., 2004). С другой стороны, осознание возрастной стереотипизации стереотипизируемым приводит к уменьшению ее влияния на эффективность деятельности. Например, T.M. Hess, J.T. Hinson и  J.A. Statham установили, что на мнестическую деятельность пожилых людей наибольшее влияние оказывает «неявная» актуализация возрастных стереотипов, тогда как прямое упоминание о них в контексте оценки возможностей конкретных испытуемых позволяет испытуемым сохранять эффективность, то есть противодействовать влиянию негативных стереотипов (Hess T.M., Hinson J.T., Statham J.A. 2004).

T. Wehr, опираясь на теорию социальной обработки информации (Levin D.T., 2000), предполагает, что возрастные стереотипы работают в «фоновом» режиме, то есть не осознаются человеком до тех пор, пока объект стереотипизирования не начинает демонстрировать поведение, противоречащее стереотипу. Если же человек начинает действовать вне рамок возрастных экспектаций, он становится «фигурой», и возрастная стереотипизация уступает место более сложным формам социального познания. На материале эксперимента, в котором участвовали 60 студентов, T. Wehr продемонстрировал, что время реакции в процессе  оценки обобщенного образа пожилого человека меньше, нежели в случае оценивания конкретных фотографий. Эти результаты позволили автору сделать вывод о том, что стереотипы «знаются», и их осознание сопряжено с индивидуализацией образа стереотипизируемого человека  (Wehr T., 2008).

Таким образом, мы можем утверждать, что возрастные стереотипы существуют в пространстве взаимодействия людей имплицитно, в виде «свернутых» смыслов, которыми наделяется каждый возрастной этап. Они представляют собой те фрагменты обыденного сознания, которые моделируют образ межвозрастных отношений в когнитивных конструктах, оценках, мотивационных предпочтениях, а также определяют наиболее вероятный поведенческий репертуар личности в процессе взаимодействия с представителями различных возрастных групп.

 

 

4.3. Эмпирические исследования закономерностей возрастной стереотипизации в зарубежной социальной психологии

Представленные в зарубежной социально-психологической литературе исследования возрастной стереотипизации затрагивают несколько важнейших проблем, связанных с механизмами актуализации возрастных стереотипов во взаимодействии людей, влиянием на стереотипизируемого и стереотипизирующего, а также способами их преодоления.

Вопросо механизмах актуализации возрастных стереотипов во взаимодействии людей является крайне важным, поскольку его решение позволяет приблизиться к решению задачи выделения  межвозрастного взаимодействия из широкого контекста социального взаимодействия в целом, и, следовательно, выявлению проблематики возрастной дискриминации. К сожалению, данные, имеющиеся в психологии на этот счет, на сегодняшний день весьма фрагментарны.

Так, в исследовании B. J. Avolio и  G. V. Barrett было показано, возрастные стереотипы актуализируются в таких ситуациях социального взаимодействия, в  которых человек не имеет достаточной информации о партнере по общению и вынужден ориентироваться на наиболее очевидные демографические признаки. В эксперименте испытуемым предлагалось выбрать одного из двух претендентов на вакантную должность, в резюме которых присутствовали только возрастные различия. На основе прослушанного интервью претендента испытуемые, как правило, отдавали предпочтение более молодому кандидату, даже при условии такого же уровня квалификации у пожилого. Однако воздействие возрастных стереотипов на выбор претендента снижалось, если в предварительной инструкции четко оговаривались профессионально важные качества, а в тексте интервью звучало указание на соответствующие особенности личности старшего претендента (Avolio B. J., Barrett G. V., 1987).

Исследования под руководством M. L. Hummert иллюстрируют важность невербального аспекта межличностной коммуникации в процессе актуализации возрастных стереотипов. Еще в 1966 г. было показано, что  взрослый человек определяет возраст говорящего по голосу довольно точно, и способен отнести его к диапазонам «менее 35 лет» и «более 65 лет» в 99 % случаев (Ptacek P. H., Sander E. K., 1966). В одном из экспериментов испытуемые оценивали возраст человека, произносящего длинный звук «а», читавшего текст обычным способом и «задом наперед». Затем испытуемых просили оценить личность говорящего, для чего им предлагался опорный список качеств, отражающих основное содержание возрастных стереотипов. В результаты была получена прямая корреляция между предполагаемым возрастом говорящего и количеством приписываемых его личности возрастно-стереотипных черт (Hummert M. L., Mazloff D., Henry С., 1999).  В другом эксперименте было показано, что негативные возрастные стереотипы актуализирует выражение негативных эмоций на лице пожилого человека (Hummert M. L., Garstka T. A., Shaner J. L., 1997).

Результаты исследования S. Bieman-Copland и E.B. Ryan демонстрируют, что возрастные стереотипы может актуализировать и диалоговое поведение человека. В проведенном ими эксперименте молодые и пожилые люди (средний возраст 19,3 и 67,3 лет соответственно) читали сценарий беседы между двумя женщинами, причем одна из них в течение диалога повторила одни и те же заявления несколько раз. Испытуемым предлагалось оценить возраст испытуемых. Женщина, допускавшая повторы, чаще всего была отнесена испытуемыми к «пожилым», и наоборот (Bieman-Copland S., Ryan E.B., 2001). Аналогичные наблюдения встречаются и в работах отечественных ученых. Например, показана важность таких моментов, как специфическая тематичность коммуникации пожилых людей, а также «возрастных лакун», обусловленных особенностями социально-исторического опыта (Елютина М.Э., Чеконова Э.Е., 2004).

Влияние возрастных стереотипов на  поведение объекта и субъекта стереотипизации в зарубежной социально-психологической литературе описано довольно подробно. В самом общем виде можно говорить о том, что деятельность, осуществляемая стереотипизируемым в контексте актуализации негативных возрастных стереотипов, сопровождается функциональными изменениями в работе сердечно-сосудистой системы, то есть происходит на фоне повышенного нервно-психического напряжения (Levy B. R., Ryall A., Pilver C., Sheridan P., Wei J., Hausdorff J. M., 2008). Помимо психофизиологических эффектов возрастной стереотипизации к настоящему моменту выявлен и ряд последствий психологического и социально-психологического порядка.

В исследовании S. Horton,   J. Baker, G. W. Pearce и J. M. Deakin было показано, что возрастные стереотипы оказывают существенное влияние на поведение стереотипизируемых, действуя по принципу самоподтверждающегося пророчества. В проведенном ими эксперименте были задействованы испытуемые старше 56 лет, которые в течение последних 10 лет уже участвовали в различных экспериментах по изучению памяти. В экспериментальной группе перед выполнением заданий, полностью аналогичных предыдущим, актуализировались возрастные стереотипы, в частности, идеи о том, что с возрастом память слабеет. Актуализация возрастных стереотипов производилась с применением закономерностей подпорогового восприятия (в видеоряд монтировалось утверждение о том, что с возрастом слабеет память), а также путем особого построения инструкции, в которой подчеркивалась та же идея. В контрольной группе испытуемые выполняли задания в обычных условиях. Было проведено 17 экспериментальных сессий, результаты которых показали, что актуализация негативных стереотипов старости приводит к снижению мнестической продуктивности пожилых людей (Horton S., Baker J., Pearce G. W., Deakin J. M., 2008).

Недавние зарубежные исследования установили, что наибольшим влиянием на поведение стереотипизируемого человека обладают те стереотипы, которые точно соответствуют области осуществляемой активности.  В эксперименте B. R. Levy и Е. Leifheit-Limson пожилые люди случайным образом были разделены на четыре группы, в которых актуализировались или негативные физические, или негативные интеллектуальные, или позитивные физические, или позитивные интеллектуальные стереотипы старения. На основном этапе эксперимента испытуемые решали соответственно физические или интеллектуальные задачи. Оказалось, что возрастные стереотипы сильнее влияют на эффективность деятельности в том случае, если актуализированный стереотип соответствует  области активности, то  есть стереотипы относительно интеллектуальных возможностей опосредуют интеллектуальную активность, а физические стереотипы - физическую. Именно в случае подобных совпадений возникновение эффекта самоподтверждающегося пророчества наиболее вероятно (Levy B. R., Leifheit-Limson Е., 2009).

Интересные данные были получены несколькими годами ранее в исследовании  D. Abrams, A. Eller и J. Bryant, которые экспериментально изучали влияние возрастных стереотипов на эффективность деятельности в контексте характеристик межгруппового взаимодействия. Участники (пожилые люди) выполняли ряд заданий, выявляющих особенности их познавательной деятельности, причем для экспериментальной группы была создана ситуация «стереотипной угрозы» путем сравнения результатов их работы с аналогичными результатами молодых людей. В соответствии с «гипотезой стереотипной угрозы», экспериментальная группа выполнила задания хуже контрольной. Однако, тревога, вызывающая ухудшение результатов деятельности, снижалась в том случае, если эксперименту предшествовал позитивный контакт испытуемых с молодыми людьми, чьи работы предлагались для сравнения. На основании этих данных авторы выдвинули теорию межгруппового контакта, согласно которой предшествующий позитивно окрашенный контакт с представителями другого поколения снижает воздействие социальных стереотипов на поведение людей за счет субъективного снижения  ин-групповой идентификации. Кроме того, результаты позволяют утверждать, что позитивный опыт контактов с представителями других поколений делает пожилых людей менее уязвимыми к воздействию возрастных стереотипов (Abrams D., Eller A., Bryant J., 2006).

Помимо характера контактов с представителями других поколений, воздействие возрастных стереотипов на поведение стереотипизируемого, судя по всему, опосредуется и возрастной идентификацией последнего.  Так, L. T. O'Brien и M. L. Hummert, сопоставив данные  об эффективности мнемической деятельности и возрастной идентичности людей старше 60 лет, пришли к выводу о том, что мнестическое снижение наблюдается только у тех испытуемых, которые идентифицируют себя не со взрослыми, а с пожилыми людьми. Авторы исследования предположили, что мнестическая некомпетентность может являться следствием ассимиляции негативных возрастных стереотипов в контексте возрастной идентификации личности (O'Brien L. T., Hummert M. L., 2006).

Аналогичные результаты получили B.R. Levy, M.D. Slade и T.M. Gill, которые выявили что ассимиляция негативных возрастных стереотипов в контексте идентификации с группой пожилых людей может приводить даже к таким на первый взгляд «физиологичным» проблемам, как возрастное ухудшение слуха. Обследовав 546 людей в возрасте 70 - 96 лет с помощью аппаратных медицинских методов, а также изучив особенности их возрастных представлений, исследователи установили, что при объективно одинаковом функционировании слуховых органов испытуемые демонстрировали различный уровень слуха. Исследователи предположили, что на сенсорную  сферу пожилых людей могут оказывать влияние субъективно разделяемые ими возрастные стереотипы (Levy B.R., Slade M.D., Gill T.M., 2006).

O. Desrichard и C. Kopetz в рамках исследования возрастной динамики эффективности мнестической деятельности предлагали двум группам испытуемых одни и те же задания под видом «заданий на память» и «обычных заданий». Оказалось, что результаты пожилых людей были выше в том случае, когда в инструкции не акцентировалось внимание на том, что им предстоит выполнить задания, проверяющие память. Было высказано предположение о том, что стереотипное представление о самоэффективности может оказывать существенное влияние на эффективность работы памяти. Эта гипотеза подтвердилась во второй части исследования, когда до начала испытаний были измерены фактические ожидания участников эксперимента относительно собственных результатов. Оказалось, что ожидания чувствительны к инструкции: в частности, в экспериментальной группе, в отличие от контрольной, четко прослеживались убеждения в низкой эффективности своей памяти, что еще раз подчеркивает роль возрастной идентификации личности в характере влияния возрастных стереотипов на ее поведение (Desrichard O., Kopetz C., 2005). При этом важную роль играет не только актуальная идентификация, но и субъективная готовность к ее трансформации. Например, готовность к переходу из группы «взрослых» в группу «пожилых» приводит к тому, что актуализация негативных геронтостереотипов может снизить эффективность мнестической деятельности даже у взрослого человека (Hess T.M., Hinson J.T., 2006).

Необходимо отметить, что, по всей вероятности, подобное влияние на поведение и деятельности стереотипизируемого оказывают не только негативные, но и позитивные стереотипы. Об этом говорят, например, результаты исследования B. R. Levy, M. D. Slade, J. May и Е. Caracciolo, которые, обследовав в госпитальных условиях 62 респондента в возрасте 50-96 лет, обнаружили, что пожилые люди, перенесшие инфаркт миокарда, восстанавливаются значительно быстрее в том случае, если разделяют позитивные стереотипы относительно собственной возрастной группы (Levy B.R. Slade M. D., May J., Caracciolo Е., 2006).

Важно, что влияние на поведение и деятельность оказывают только устойчивые, укоренившиеся стереотипы. Например, в случае, если явная или скрытая информация о характерном для них возрастном снижении памяти предлагается молодым людям, она не оказывает никакого влияния на эффективность их деятельности (Hess T.M., Hinson J.T., Statham J.A., 2004).

Отдельной проблемой исследования эффектов возрастной стереотипизации в зарубежной психологии выступает участие возрастных стереотипов в оценке эффективности деятельности представителей тех или иных возрастных групп.

В исследованиях S. Kwong, T. Sheree и  R. Heller было показано, что принадлежность человека к той или иной возрастной группе играет существенную роль в оценивании результатов его деятельности, поскольку возрастные стереотипы включают в себя «возрастные стандарты» для подобного оценивания. Например, в эксперименте молодые люди оценивали качество описания предварительно просмотренного ими мультфильма, которое было сделано якобы молодым (в возрасте 21 года), пожилым (в возрасте 65 лет) или старым (в возрасте 81 года) человеком. Оказалось, что возраст предполагаемого автора описания влиял на оценку. Хорошие описания, сделанные молодыми людьми, были оценены как «хорошие» (в соответствии со стереотипом), а плохие - как «очень плохие» («эффект контраста»). Описания, сделанные пожилыми людьми, ожидания от которых были ниже, оценивались как «очень хорошие» либо как «очень плохие» (в обоих случаях «эффект контраста»). Для старых людей, по отношению к работе которых возрастные стереотипы формировали самые неблагоприятные ожидания, плохая работа была оценена «плохой» (в соответствии со  стереотипом), а хорошая - «очень хорошей» («эффект контраста»). Таким образом, было показано, что стереотипы предоставляют "возрастные" стандарты для оценки работы, сделанной другими людьми (Kwong S., Sheree T., Heller R., 2004).

Аналогичные результаты были получены J. Arbuckle и B. D. Williams, которые, опросив 352 студента, пришли к выводу о том, что возрастные стереотипы участвуют в формировании оценки эффективности деятельности другого человека. Студенты слушали одну и ту же лекцию, а также смотрели слайды, на которых якобы был изображен профессор, читающий эту лекцию (в первом случае молодой, во втором пожилой). Затем им предлагалось оценить услышанную лекцию. Лекция "молодого" профессора была оценена выше, чем лекция "пожилого"(Arbuckle J.,  Williams B. D., 2003).

Очень важно, что в том случае, если результаты деятельности конкретного человека выходят за рамки ожидаемого, противоречат содержанию стереотипа, то его оценивают гораздо ниже, чем стереотипную эффективность работы. Это было показано в 1980-х г.г. в экспериментах J.N. Cleveland и F.J. Landy, в которых испытуемые-менеджеры оценивали результаты работы (заведомо высокие или низкие) гипотетических сотрудников разного возраста с целью распределения премиального фонда. Оказалось, что наибольшее поощрение получили молодые и хорошо работающие сотрудники, а также пожилые сотрудники с низкой эффективностью деятельности (Cleveland J.N., Landy F.J., 1983).

4.4. Формирование возрастных стереотипов

Формирование возрастных стереотипов протекает в процессе социализации человека. Социализация - это сложный динамический процесс, который представляет собой взаимодействие двух противоположных, но тесно взаимосвязанных сторон - типизации социализируемого посредством принятия последним групповых норм и ценностей, а также индивидуализации - адаптации человека к социальной среде. Соответственно, можно утверждать, что в процессе социализации происходит, с одной стороны, интериоризация человеком господствующей в обществе системы возрастных стереотипов, а с другой стороны - воспроизводство этой системы в своей деятельности посредством «возрастно-специфического» поведения.

Процесс формирования возрастных стереотипов протекает в контексте повышения социальной осведомленности, знаний о своей и других возрастных группах, формируемых по мере накопления социального опыта. Наиболее распространенные возрастные стереотипы усваиваются человеком в детстве благодаря основным институтам социализации.

Так, в семье ребенок впервые сталкивается с проблемой возрастных отношений с людьми во взаимодействии с различными поколениями семьи, получает первые модели возрастно-специфического поведения. Несмотря на то, что во внутрисемейном взаимодействии возрастные стереотипы во многом вплетены в ролевые («мать», «отец», «ребенок», «дед», «бабушка» и др.), и  для обыденного сознания неотделимы от нее, возрастно-социализирующее воздействие может присутствовать в каждом элементе взаимодействия, поскольку любой из них потенциально заключает в себе огромное количество смыслов, в том числе и возрастно-идентифицирующих. Одной из наиболее ярких сфер формирования возрастных стереотипов в семье являются внутрисемейные нормы, задающие основные векторы поведения всех членов семьи.  Их конкретное содержание отражает представления семьи об аскриптивных возрастных свойствах, типичных «возрастных дисплеях»,  которые в силу своей «социальной нормативности» являются мощными регуляторами поведения человека. Во многих случаях, как, например, в ситуации распределения прав и обязанностей,  апелляция к возрасту является одним из главных аргументов сторон: «В твоем возрасте уже пора...», «В твои годы уже нельзя...» и т.д. Обращение к возрасту в этом контексте не обязательно вербализуется, но может присутствовать в «свернутом» виде. Особенно очевидно это проявляется в различных формах материализации возрастно-социализирующего воздействия, таких как, например, способ оформления пространства для того или иного члена семьи, использование различных форм обращений в его адрес, выбор подарков и др. Особую роль играют семейные события, имеющие «инициирующий» смысл, то есть фиксирующие изменения возрастного статуса членов семьи. По сути, речь может идти о том, что семья - одно из основных пространств взросления и старения. В силу своей значимости возрастные отношения в семье могут становиться фактором невротизации личности, что происходит, прежде всего, в ситуации противоречивых социализирующих воздействий (например, когда человек не имеет устойчивого возрастного статуса  во внутрисемейном взаимодействии, что позволяет ему в одних ситуациях становиться «еще маленьким», а в других - «уже взрослым»).

В дошкольном учреждении и школе ребенок сталкивается системой возрастно-специфического обучения. В сегодняшних детских образовательных учреждениях существует тесная связь между возрастом детей и структурой, которая объединяет их вместе, придает каждому году в детском саду и школе свою индивидуальность. У каждого ребенка тот же возраст, что и у всех его одноклассников, и каждый класс  принимает определенный вид, результатом чего является поразительная разобщенность между разными классами как возрастными группами, которые в реальности очень близки. Ребенок меняет свой возраст каждый раз, как только меняет свой класс, переходя в следующий. Исследователи склонны объяснять это тем, что время школьной жизни ребенка совершенно явным для него самого образом структурировано таким формальным признаком, как «классовая» принадлежность. Так, Б.И. Хасан и Ю.А. Тюменева в ходе анкетирования школьников выявили, что градация школьного «движения» в период с первого по одиннадцатый класс вполне инструментально воспринимается детьми как возрастно-идентификационные метки. На вопрос об основаниях возрастных различий часто следуют такие ответы: «Я старше потому, что уже учусь в 4-м классе, а он в 3-м», или: «Мы уже проходили дроби, а они еще нет» (Хасан Б.И., Тюменева Ю.А., 1995). Благодаря этому качественные различия каждому этапу школьного обучения, помимо среднестатистического уровня развития высших психических функций, придают и возрастные стереотипы: к учащимся разных классов предъявляются разные требования, и то, что допустимо в первом классе, абсолютно неприемлемо в восьмом или одиннадцатом. Таким образом, очевидно, что образовательные учреждения являются важнейшим источником формирования возрастных стереотипов.

Средства массовой информации  предлагают ребенку стереотипизированные возрастные образы (в сказках, детской литературе, мультфильмах, рекламе и т.д.). Так, по данным, которые приводит Р. Харрис, анализируя рекламную продукцию, американские СМИ, как правило, изображают пожилого человека стереотипизированно, лишая его индивидуальных черт. Для этих стереотипов характерны следующие особенности: физическая и умственная слабость, плохое здоровье, отсутствие интереса к сексуальной активности, раздражительность, недовольство и внешняя непривлекательность. Даже в тех случаях, когда пожилые люди изображаются позитивно, они, как правило, исполняют ограниченный диапазон ролей, преимущественно семейных и практически никогда - профессиональных (Харрис Р., 2002). Пожилые чаще, чем остальные, становятся комическими персонажами, для чего эксплуатируются стереотипы физической, познавательной, и сексуальной неэффективности (Zebrowitz L. A., Montepare J. M., 2000). Аналогичные стереотипы транслирует и художественная литература, как зарубежная (McGuire S. L., 1993;  Treybig  D.C., 1974), так и отечественная (Николин В.В., 2000). Хотя в эксперименте J. Harwood было показано, что негативно-стереотипное содержание, транслируемое рекламными роликами, влияет, прежде всего, на оценку конкретного персонажа, а не возрастной группы в целом (HarwoodJ.,2000), нам представляется, что, накапливаясь, подобная информация оказывает существенное влияние на формирование возрастных стереотипов.

Исследованиями D. Davidson, LuoZupei и B. R. Fultonпоказано, что возрастные стереотипы в общем виде уже сформированы к 6-7-летнему возрасту. Обследовав 6- и 10-летних китайских и американских детей, они установили, что дети лучше всего запоминали ту информацию о пожилых людях, которая не противоречила бы стереотипам. Хотя самыми нетерпимыми оказались 10-летние американцы, во всех четырех группах была выявлена одна и та же тенденция: отрицательные стереотипы детьми воспроизводились чаще в ситуации сравнения пожилых людей с молодыми, даже в том случае, если им предлагалось оценить одного и того же человека в молодости и старости. Однако, по данным авторов этого исследования, дети не считали эти характеристики устойчивыми. Особенно это характерно для 6-летних детей, которые больше доверяли не своим оценкам, а мнению, высказанному взрослым экспериментатором (DavidsonD., ZupeiLuo, FultonB. R. 2008). Опираясь на результаты, полученные под нашим руководством А.С. Лойкканен с помощью опросника ВИКТИ (см. таблицу 9), можно говорить о том, что старшие подростки также сохраняют довольно высокий уровень устойчивости к возрастным стереотипам (в сравнении с другими возрастными группами).

Таблица 9. Средние значения отдельных компонентов межпоколенной толерантности в различных возрастных группах[8]

Таблица 9

 

4.5. Преодоление возрастных стереотипов

Вопрос о преодолении возрастных стереотипов в межличностном и межгрупповом взаимодействии изучается сегодня преимущественно зарубежными социальными психологами. S. K. Whitbourne и I. M. Hulicka показали, что трансформация сложившихся стереотипов - это весьма сложный процесс, поскольку возрастные стереотипы крайне устойчивы. В ходе экспериментальной проверки показали себя неэффективными такие технологии преодоления геронтостереотипов, как демонстрация фотографий людей, сохраняющих в старости интеллектуальную активность или физическую привлекательность, поскольку в этом случае в сознании человека создается новая категория, например "исключительно одаренный художник" (Whitbourne S. K., Hulicka I. M., 1990). Аналогичные результаты были получены в исследовании  M. A. Gilbert, в котором была предпринята попытка оценить эффективность использования рассказов о талантливых пожилых людях с целью трансформации геронтостереотипов. Применение "Семантического дифференциала", а также проективного рисования  для оценки сдвигов в отношении пожилых людей "до" и "после" вмешательства позволило обнаружить лишь незначительные сдвиги по шкалам "силы" и "энергичности". Позитивных эмоциональных сдвигов выявлено не было (Gilbert M. A., 1999).

Наиболее перспективным направлением работы по преодолению возрастных стереотипов, не прошедшим на данный момент исчерпывающей  эмпирической проверки, остается, судя по всему, создание условий для субъективной дифференциации возрастных групп в сознании людей, прежде всего за счет непосредственных контактов с их представителями (Hummert M. L., 1990).Частичное подтверждение этому можно найти в исследовании R. C. Rados, в котором на материале обследования397 юношей и девушек было выявлено, что фактором, препятствующим формированию возрастных стереотипов, является богатый опыт общения со взрослыми и пожилыми, а также   высокий уровень эмоциональной близости, любви, уважения, поддержки, и полной положительной оценки относящихся к разным поколениям отношений во внутрисемейном взаимодействии (Rados R. C., 2004). Однако исследование D. A. Koder и Е. Helmes, в котором в качестве испытуемых выступили взрослые люди, контактирующие с пожилыми людьми по долгу службы, дало прямо противоположные результаты  (Koder D. A., Helmes E., 2008).Одним из возможных объяснений этого противоречия может являться выявленная в наших предыдущих исследованиях высокая степень устойчивости социально-идентификационных конструктов во взрослом возрасте по сравнении с юношеским (Микляева А.В., Румянцева П.В., 2008), которая, очевидно, распространяется и на сферу возрастных идентификаций, определяющих специфику возрастной стереотипизации взаимодействия.

4.6. Специфика различных возрастных групп как объектов и субъектов стереотипизации

Исходя из предположения о том, что стереотипизация возрастных групп имеет, с одной стороны, содержательную специфику, но, с другой стороны,  определяется еще и возрастно-групповой принадлежностью стереотипизирующих, мы провели исследование, направленное на изучение содержания возрастных стереотипов в различных возрастных группах. В качестве метода исследования использовался ассоциативный эксперимент, который позволяет выявить структуру и содержание субъективного семантического пространства объекта, выявляя как когнитивные структуры, стоящие за языковыми значениями, так и личностные смыслы испытуемых относительно слов-стимулов (Петренко В.Ф., 1988). Преимущество ассоциативного эксперимента состоит в том, что испытуемые работают со значением слова в «режиме употребления», что позволяет выделять и некоторые неосознаваемые компоненты значения (Петренко В. Ф., 1997).

Для проведения исследования была выбрана процедура свободного ассоциативного эксперимента. В качестве слов-стимулов испытуемым предлагались следующие понятия:

  • типичный ребенок;
  • типичный подросток;
  • типичный взрослый человек;
  • типичный пожилой человек.

К полученным данным применялась процедура контент-анализа с последующим расчетом статистической устойчивости выделенных семантических единиц (Еремеев Б.А., 1996). В дальнейшем устойчивые статистические единицы подвергались кластерному анализу. Результаты кластеризации представлены в приложении 2.

В исследовании приняли участие 63 ребенка, 93 подростка, 84 взрослых, 76 пожилых (всего 316 человек). Всего получено 856 семантических единиц в детской выборке, 1021 единица в выборке подростков, 903 единицы во взрослой выборке и 678 единиц в выборке пожилых людей.

Результаты исследования показали, что типичный ребенок описывается с помощью энергетических и коммуникативных характеристик, причем среди последних отдельно выделяются характеристики взаимодействия детей со старшими (см. рисунок 8):

В обобщенной структуре стереотипного образа ребенка указанные характеристики представлены практически в равных долях. Ребенок описывается энергичным, подвижным, шумным, веселым, жизнерадостным  и наивным существом, которое требует заботы и внимания со стороны старших (см. таблицу 10). Эти характеристики совпадают с «романтическим» образом ребенка, который, по мнению ряда исследователей, распространен в современной европейской культуре (см., например, Арьес Ф., 1999) и в целом типичны для всех возрастных групп, в том числе и самих детей.

Рисунок 8

Рисунок 8. Значимость отдельных компонентов в структуре стереотипного образа ребенка

 

В то же время между характеристиками образа «типичного ребенка» в  различных возрастных группах существуют различия. Так, в частности, для детей характерна сугубо позитивная содержательная наполненность стереотипа «ребенок»: «добрый», «красивый», «умный», «хороший». Среди характеристик, предложенных взрослыми и особенно пожилыми людьми, встречаются негативно окрашенные, такие как «глупый», «надоедливый», «капризный», «сует нос не в свое дело». На наш взгляд, эти результаты отражают явление ин-группового фаворитизма, который  может быть выражен в виде более позитивной эмоциональной оценки членов ин-группы, чем членов аут-группы, в воспоминании наиболее благоприятных сведений о членах ин-группы, приписывании им большего количества позитивных характеристик.

Интерпретация результатов исследования позволила обнаружить и другой известный эффект межгруппового взаимодействия - эффект гетерогенности ин-группы, который заключается в оценке членов ин-группы как похожих, но больше отличающихся друг от друга, чем члены аут-группы. Среднее количество семантических единиц, предложенных детьми при характеристике «типичного ребенка» в целом выше, чем в аналогичных характеристиках «типичного взрослого» и «типичного пожилого человека» (7,34 против 6,02 и 4,89 соответственно). Сразу отметим, что подобный эффект наблюдается во всех возрастных группах за исключением группы взрослых людей.

В детской, подростковой и взрослой группах в структуре образа типичного ребенка доминируют коммуникативные характеристики, в то время как в выборке пожилых людей на первый план выходят энергетические признаки детей. На наш взгляд, этот факт иллюстрирует различия в «силе» признаков, дифференцирующих представителей разных возрастных групп от группы детей в их собственном сознании: если подростки и взрослые видят основные различия в сфере коммуникативных особенностей, то для пожилых людей основным отличием является детская активность и энергичность.

Таблица 10. Значимость отдельных компонентов в структуре образа ребенка в различных возрастных группах (в скобках указаны наиболее популярные семантические единицы в каждой выборке с показателем частоты встречаемости)

Таблица 10

Описание типичного подростка включает в себя коммуникативные характеристики, характеристики мотивационной сферы, а также характеристики асоциальной активности (см. рисунок 9):

 

Рисунок 9

Рисунок 9. Значимость отдельных компонентов в структуре стереотипного образа подростка

В целом, в структуре образа типичного подростка преобладают коммуникативные характеристики,  которые максимально дифференцируют подростков от ин-группы в сознании представителей всех возрастных групп (см.таблицу 11). Взрослые и пожилые люди также склонны отмечать мотивационные различия, связанные со спецификой личностной саморегуляции подростков и их увлечениями. В сознании детей, напротив, акцентированы недоступные для них пока формы асоциального поведения.

Результаты нашего исследования позволяют утверждать, что образ типичного подростка крайне противоречив и включает в себя большое количество негативно окрашенных характеристик. Если в образе типичного ребенка доля негативных характеристик составляет в среднем 4,5 %, типичного взрослого - 12,3 %, пожилого человека - 28,7 %, то применительно к подросткам эта цифра достигает 43,0 % (в ответах аут-групп). Не случайно только в данном стереотипном образе выделился кластер характеристик асоциальной активности. Это свидетельствует о том, что данный возрастной этап, в отличие от остальных, прочно ассоциируется в обыденном сознании с кризисными проявлениями. От подростка ожидают, что он будет самоуверенным, наглым, грубым и т.д., хотя сами подростки, демонстрируя ин-групповой фаворитизм, дают своей группе только 19,7 % негативных характеристик.

Среди возрастных аут-групп самыми «лояльными» в восприятии подростков являются дети (см. таблицу11), для которых отрочество является ближайшей идентификационной меткой на пути взросления. Доля негативных характеристик в образе типичного подростка в их ответах составляет 37,1 %. Дети предполагают, что подростки - «драчуны» и «хулиганы», что они «плохие» и «грубые». Однако для них в подростковом возрасте есть и множество привлекательных моментов: подростки «умные», «красивые», сильные и т.д. - такие, какими дети надеются сами стать со временем.

Взрослые воспринимают подростков более критично (43,2 % негативных характеристик), как «самоуверенных» и «непослушных», «бездельников».  Но самый неблагоприятный образ подростков существует в сознании пожилых людей (52,4 % негативных характеристик). Для них типичный подросток - «наглый», «невоспитанный», «потребитель».

Обращает на себя особое внимание тот факт, что представители всех трех возрастных аут-групп считают подростков склонными к аддиктивному поведению: курению, употреблению пива и других алкогольных напитков, наркотических средств (удельный вес этой характеристики составляет 0,05 в выборке детей, 0,07 - взрослых и 0,04 - пожилых).

Опираясь на результаты антропологических исследований, демонстрирующих «неуниверсальность» феномена подросткового кризиса (см., например, Кле М., 1991; Мид М., 1988), а также на представленные в предыдущих параграфах социально-психологические данные, свидетельствующие о влиянии возрастной стереотипизации на поведение стереотипизируемых,  можно предположить, что существенная часть тех поведенческих реакций, которые принято считать «кризисными», спровоцирована соответствующими ожиданиями со стороны представителей других возрастных групп, в особенности людей старшего возраста. Таким образом, многие «кризисные» поведенческие реакции подростков могут рассматриваться как отражение распространенных в обществе возрастных стереотипов. Эти стереотипы включаются в содержание возрастных идентификаций  самих подростков, направляя соответствующим образом их поведение в процессе взросления, тем самым создавая дополнительные сложности на пути гармоничного становления личности.

Таблица 11. Значимость отдельных компонентов в структуре образа подростка в различных возрастных группах (в скобках указаны наиболее популярные семантические единицы в каждой выборке с показателем частоты встречаемости)

Таблица 11

В описании типичного взрослого по результатам кластеризации можно выделить параметры деловых, энергетических и коммуникативных характеристик (см. рисунок 10):

Рисунок 10

Рисунок 10. Значимость отдельных компонентов в структуре стереотипного образа взрослого человека

Доминирующее место в структуре стереотипного образа взрослого человека занимают его деловые качества: необходимость ходить на работу, ответственность, серьезность, занятость (см. таблицу 12). Эти качества являются наиболее значимым дифференцирующим ин-группу и группу взрослых в сознании детей и подростков. Пожилые люди подчеркивают свои коммуникативные и энергетические различия со взрослыми людьми, причем среди коммуникативных качеств первые по частоте встречаемости места занимают негативно окрашенные характеристики: невнимательность, неуважительность,  интерес только к собственной персоне. Для самих взрослых в структуре возрастных автостереотипов значимыми оказываются, помимо деловых, и энергетические характеристики, которые позволяют воспринимать себя активными и целеустремленными людьми, способными преодолевать препятствия и усталость на пути достижения поставленных целей.

Таблица 12. Значимость отдельных компонентов в структуре образа взрослого человека в различных возрастных группах (в скобках указаны наиболее популярные семантические единицы в каждой выборке с показателем частоты встречаемости)

Таблица 12

 

Типичный пожилой человек описывается посредством характеристик его актуального и прошлого жизненного опыта, коммуникативных свойств, а также особенностей мировоззрения (см. рисунок 11):

Рисунок 11

Рисунок 11. Значимость отдельных компонентов в структуре стереотипного образа пожилого человека

 

В структуре стереотипного образа пожилого человека доминируют характеристики его жизненного опыта и мировоззренческие характеристики. Жизненный опыт, как актуальный, так и прошлый, оказывается крайне важным дифференцирующим группы признаком, прежде всего, для детей (см. таблицу 13). Подростки, взрослые и сами пожилые люди акцентируют внимание на мировоззренческих отличиях этой возрастной группы от остальных, причем если подростки и взрослые оценивают эти различия преимущественно не в пользу пожилых людей («в маразме», «отстали от жизни», «живут по старому»), то сами пожилые люди склонны считать свое мировоззрение адекватным жизненной ситуации и «правильным», что, на наш взгляд, является признаком ин-группового фаворитизма. Помимо этого, пожилые люди довольно часто демонстрируют эффект гетерогенности ин-группы подчеркивая, что пожилые люди «все разные», «типичных пожилых людей нет (0,062).

Более четверти семантических единиц (28,7 %), составляющих стереотипный образ пожилого человека, характеризуются выраженной негативной окраской. Пожилой человек зачастую  воспринимается как больной, одинокий, обремененный материальными проблемами, с ним скучно, он раздражает. Негативная стереотипизация группы пожилых людей ярче всего выражена в подростковой (34,1 %) и взрослой (30,5 %) группах.

Таблица 13. Значимость отдельных компонентов в структуре образа пожилого человека в различных возрастных группах (в скобках указаны наиболее популярные семантические единицы в каждой выборке с показателем частоты встречаемости)

Таблица 13

 

Таким образом, на основании результатов исследования мы можем выделить ряд универсальных и возрастно-специфичных особенностей возрастной стереотипизации.

К универсальным особенностям возрастной стереотипизации мы можем отнести «сквозной» характер коммуникативных различий между возрастными группами, которые являются значимым дифференцирующим признаком для всех без исключения стереотипных образов независимо от возрастной принадлежности носителя стереотипа. Кроме того, можно утверждать, что в содержании возрастных стереотипов проявляются эффекты ин-группового фаворитизма и гетерогенности ин-группы, что еще раз подчеркивает правомерность социально-психологического подхода к анализу возрастных отношений.

Специфика возрастной стереотипизации, характерная для отдельных возрастных групп, определяется, в первую очередь, значимостью и «проблемностью» дифференцирующих категорий в системе жизнедеятельности самих этих возрастных групп. Наиболее актуальные содержательные компоненты возрастных стереотипов отражают особенности положения возрастной группы в системе возрастных отношений в частности и в социальной структуре общества в целом. Кроме того, при условии, что возрастная стереотипизация отличается оценочной амбивалентностью во всех возрастных группах, наиболее «лояльные» возрастные стереотипы типичны для детей, а максимум негативно окрашенных стереотипов принадлежит группе пожилых людей, причем по мере продвижения группы по «возрастной лестнице» доля негативных стереотипов возрастает. Таким образом, мы можем еще раз наглядно проиллюстрировать тот факт, что по мере взросления склонность к возрастной дискриминации возрастает, а межвозрастная толерантность снижается.

Наиболее негативно стереотипизированным оказывается восприятие возрастных групп подростков и пожилых людей, что соответствует изложенным выше теоретическим и эмпирическим фактам, накопленным в социальной психологии. Однако весьма любопытен тот факт, что две самые низко оцениваемые возрастные группы оказываются одновременно и самыми критичными по отношению друг к другу. Весьма вероятно, что здесь мы сталкиваемся со специфической стратегией защиты от возрастной дискриминации, когда поддержание позитивного статуса собственной возрастной группы на фоне ее негативной стереотипизации происходит за счет субъективного снижения статуса «равнозначной» возрастной группы. Можно сказать, что здесь происходит своеобразное «соревнование аутсайдеров», и наиболее низкостатусные возрастные группы получают возможность поддерживать позитивную возрастную идентичность за счет друг друга.

Обобщая теоретические и эмпирические данные, приведенные в главе 4, отметим, что возрастные стереотипы амбивалентны по своему содержанию, и стереотипный образ представителя любой возрастной группы включает в себя и позитивные и негативные черты. Содержание возрастных стереотипов трансформируется на протяжении всей жизни человека по мере изменения его возрастных идентификаций. Возрастные стереотипы существуют в пространстве взаимодействия людей имплицитно, их роль в регуляции взаимодействия чаще всего не осознается. Тем не мене, они активно участвуют в процессах социального познания, оценивания, а также в регуляции поведения не только субъекта, но и объекта стереотипизации, выступая социально-психологическим «ядром» возрастной дискриминации.

 

Работа выполнена при финансовой поддержке Комитета по науке и высшей школе Правительства Санкт-Петербурга

Печатается по рекомендации кафедры психологии человека Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена

Опубликовано: Микляева А. В. Возрастная дискриминация как социально-психологический феномен. Монография. - СПб.: Речь, 2009. - 160 с.